Счастье летать - Амелия Эрхарт

Под аккомпанемент волн, лупивших о поплавки и захлестывавших подвесные моторы, мы пропахали приличный отрезок, но так и не оторвались от воды. Перебор по весу. Штульц повернул назад и вывел «Дружбу» к исходной точке в надежде на еще одну попытку.

Тем временем я, стискивая в руке секундомер, чтобы засечь продолжительность взлета, приткнулась в уголке салона и не сводила глаз с указателя воздушной скорости. Доползет до пятидесяти миль в час – тогда есть шанс. Тридцать, сорок… Нет. Опять все с начала. Долгая пауза. Но вот стрелка пересекает заветную отметку. Пятьдесят, пятьдесят пять… шестьдесят! Грузно покачивая крыльями, «Дружба» наконец поднимается в воздух. Оба подвесных мотора, изрядно нахлебавшихся соленой влаги, плюют брызгами.

Наши попытки покинуть Ньюфаундленд уже столько раз срывались, что действительный вылет привлек минимум зрителей. Я заранее составила короткую телеграмму с сообщением об успешном старте, попросив отправить ее в Нью-Йорк через полчаса после нашего отправления. Это была последняя моя весточка на родину до конца экспедиции.

Не будет преувеличением назвать наш трансатлантический вояж странствием сквозь облака. Всякая тучка, гласит пословица, где-нибудь да серебрится. Пустые выдумки. Облака по большей части представляют собой промозглую серую массу, угрюмую и недружелюбную. Но те, кто бывал высоко в небе, знают: стоит пробить эту толщу, и окажешься в особом, ни на что не похожем мире. Над вязкими слоями ваты – ослепительное солнце, озаряющее неоглядную белоснежную перину. Когда же светило начинает клониться к горизонту, облака иной раз вспыхивают самыми фантастическими оттенками. Понятно, что там, на высоте птичьего полета, закатом можно любоваться дольше, чем внизу. И даже когда сгущается вечер, краски на верхних «этажах» гаснут не так сильно, как на земле.

На протяжении всего перелета я вела бортовой журнал, и, что любопытно, чаще всего в этих записях упоминаются именно облака.

Цитирую: «Похоже, мы потихоньку выбираемся из тумана. Курчавятся причудливые белые силуэты, мерцают полупрозрачные извивы. Облака встают в отдалении – как айсберги. Казалось, нам уже никогда не преодолеть мутной глухой завесы. Вершины туманных гор наливаются розовым в лучах заката. В ложбинах тускло и сумрачно».

Или вот еще:

«По-прежнему идем между облаками, но они понемногу редеют… Перед нами сплошная серая пелена. Оставшаяся позади водянистая туча зарделась отблесками зари. Как там у Гомера? „Вышла из тьмы розоперстая Эос…“

Бог ты мой! Море! Летим на высоте 3000. Разорванные облака. Без конца чертим зигзаги, пляшем между 1000 и 5000 футами, лишь бы выйти из облачности. Иногда в просветах мелькают солнце и клочки синевы, но коварные облака вечно где-то поблизости».

В северных широтах, где проходил наш полет, летние дни необыкновенно длинные. Поэтому часов до десяти вечера было по-настоящему светло, а уже около трех утра забрезжила заря. Да и в короткий ночной промежуток совершенная темнота окружала нас, только когда мы входили в густой туман. Чаще всего нас сопровождало маячившее где-то вдалеке по левую руку бледное свечение, по которому угадывался круговой ход солнца.

Еще из бортового журнала: «Высота 5000 футов. Громада облаков. За кончик нашего крыла зацепилась Полярная звезда. На моих часах 3:15. С левой стороны вижу зарю».

В попытке вынырнуть из гряды облаков, вздымавших в рассветных лучах свои драконьи спины, самолет в какой-то момент забрался на 11 000 футов. Это был наш потолок за время рейса. А ниже всего – в каких-то сотнях метров от земли – мы шли, когда летели вдоль побережья Уэльса. Порой небо над Атлантикой набухало дождевыми тучами, и стоило «Дружбе» в них зарыться, как подвесные моторы начинали жалобно кашлять. Они плохо переносили сырость, потому что на взлете набрали много воды, и теперь, когда влага испарилась, частицы соли вступали в контакт с искрами от свечей.

Случись «Дружбе» совершить вынужденную посадку на воду и начни она вдруг тонуть, нам бы не поздоровилось, ведь ради экономии веса мы не стали брать с собой никаких спасательных средств, включая резиновую лодку, которую изначально планировали. Теперь я катаюсь на ней летом у себя в городке Рай под Нью-Йорком. Надувается она в два счета и никогда не переворачивается; впрочем, грузоподъемность я ни разу не тестировала.

Итак, солнце легло спать поздно, а встало рано. При свете утра мы вскарабкались, как было сказано, на 11 000 футов, но и этой высоты оказалось недостаточно, чтобы выйти из облаков, громоздившихся впереди, точно диковинные горы картофельного пюре. Билл хотел подняться еще и вырваться-таки из облачности, но, проверив запас топлива, убедился, что мы не можем себе этого позволить.

Горючего оставалось на несколько часов. «Дружба» зарылась носом в белые облака, и мы стремительно опустились сквозь мглистую пелену до 2500 футов.

Цитирую опять свой бортовой журнал:

«Сбавляем высоту. Похоже, Билл думает прорваться. Внизу тоже туман. Мы пока в него не вошли, но вот-вот коснемся верхней кромки – судя по тому, что я могу разглядеть в заднее стекло… Видимости никакой.

Летим по приборам. Сначала медленное снижение. Теперь резкий спуск. Жутко болят уши. Высота 5000. Влажность неимоверная. Окно сплошь в каплях».

При чем тут, спросите вы, боль в ушах? Все дело в слишком быстром изменении высоты. По мере того как самолет приближается к земле, плотность атмосферного воздуха неуклонно растет. И наиболее чувствительно на такое повышение давления реагируют как раз наши барабанные перепонки (особенно если какие-то каналы заложены, как бывает во время простуды). Плавное уменьшение высоты дискомфортом обычно не сопровождается. Но когда это происходит стремительно и перепад высот велик, могут возникнуть неприятные и даже болезненные ощущения. Вообще говоря, если такое скоростное снижение будет продолжаться на протяжении многих тысяч футов, то недалеко и до разрыва барабанных перепонок. Тут уместна аналогия с подводным плаванием. Организм ныряльщика должен адаптироваться к росту давления постепенно, иначе погружение чревато необратимыми последствиями для здоровья, не говоря уже о болевых симптомах. Слишком быстрое всплытие тоже опасно. Требуется время, чтобы подстроиться под уменьшение давления.

Билла подобные нюансы, конечно, не заботили. Он лишь вел машину, как считал нужным, не обращая внимания на мелкие временные неудобства. В конце концов он выровнял самолет, и мы продолжили движение на крейсерской скорости. Теперь сквозь просветы под нами изредка мелькал океан.

Не могу не повторить историю о самом волнующем моменте нашего путешествия, хотя уже и описывала ее в своей первой книжке[5]. Так случилось, что в первый же день перелета, часов в восемь вечера, у нас отказало радио. Это лишило нас возможности принимать сообщения от кораблей и уточнять, где мы находимся. Оставалось полагаться