Дан- футболист. Привет Европа - Алексей Лапышев

— Нет, — ответил Дан. — Только самое необходимое для культурного развития.

Игорь Сергеевич посмотрел на баранину, арбузы, помидоры и вздохнул:

— Боюсь спросить, как у вас выглядит излишество.

— Красиво, — сказала Маша.

— И тяжело, — добавил моторист, принимая очередной пакет.

Перед отходом Дан еще раз взглянул на берег. На город, уже начинавший плавиться в вечернем свете, на мачты, на баржи, на белесый воздух над домами. Всегда странно уходить из места, где пробыл недолго, а ощущение оставил как после хорошего разговора. Будто не все сказано, но самое главное уже понял.

— Жалко уезжать? — спросила Оля, встав рядом.

— Немного.

— Вернешься.

— Может быть.

Он смотрел на Астрахань и думал, что некоторые города похожи на людей. Не лезут в душу, не заигрывают, не обещают лишнего. Просто стоят перед тобой как есть. И если ты это ценишь — тогда между вами все складывается честно.

Яхта мягко отошла от причала. Вода разошлась у борта, берег начал медленно скользить назад, а впереди опять легла Волга — широкая, терпеливая, зовущая.

Глава 6

Пока Астрахань и что-то вкусное…

Из Астрахани уходили уже с ощущением, что город они не просто посмотрели, а действительно прожили хотя бы один день внутри него. Яхта отвязалась, мягко отошла, повернула, поймала русло, и Волга приняла их дальше — спокойно, широко, без суеты. Здесь все было иначе, чем в море. Не хуже. Просто по-другому. Пространство не распахивалось во все стороны сразу, а вело, показывало, обещало.

Берега тянулись неторопливо, иногда обнажая песчаные косы, иногда зарастая кустами и деревьями, иногда показывая редкие домики, лодки, пристани. Вечер начинал теплеть по-особенному — уже не жарой, а светом. Вода брала этот свет на себя и несла рядом, как будто тоже была в хорошем настроении.

Дан недолго любовался берегами. У него была задача важнее созерцания.

— Все, — сказал он, закатывая рукава. — Сегодня будет бешбармак.

— Настоящий? — тут же спросила Лена.

— Фальшивый я не уважаю.

— Он сейчас скажет что-нибудь очень важное про мясо, — предупредила Наташа.

— Не «что-нибудь», а все, — ответил Дан.

* * *

Камбуз на яхте был не дворцовый, но вполне годный для человека с фантазией, аппетитом и характером. Огромная кастрюля заняла место как генерал. В нее отправилась баранина, вода, лук, специи — все с тем вдумчивым уважением, которое бывает у людей к действительно важной еде.

— Главное, — наставительно говорил Дан, — не торопиться. Мясо должно не просто свариться. Оно должно понять, что сопротивление бессмысленно.

— Ты с людьми так же договариваешься? — спросила Наташа, заглядывая ему через плечо.

— С людьми сложнее. Они бульоном не становятся.

Баранина варилась долго, основательно, пахнуть начинала так, что даже моторист несколько раз проходил мимо с подозрительно невинным видом. Девушки то и дело появлялись рядом — вроде бы помочь, а на самом деле просто потому, что возле Дана и кастрюли было интересно.

Оля следила, чтобы все было чисто и разумно.

Лена нарезала что нужно, аккуратно и быстро.

Наташа норовила сунуть нос в каждый этап и обязательно прокомментировать.

Маша мешала полезное с хулиганским и умудрялась одновременно помогать и отвлекать.

Несса больше смотрела, училась и смеялась, когда Дан объяснял с преувеличенной важностью:

— Кулинария, мадемуазель, как футбол. Вроде все знают, что делать. Но не у всех получается красиво.

— А у тебя получается? — спросила она.

— Я сейчас на это очень рассчитываю.

Он говорил шутливо, но внутри у него включалось то знакомое приятное напряжение, которое бывает перед чем-то важным. Не потому, что бешбармак решал судьбу мира. Просто Дан вообще любил делать вещи хорошо. Хоть гол забить. Хоть мясо сварить. Хоть выбрать арбуз на рынке так, чтобы потом все признали его гением и терпели невыносимый характер до конца рейса.

Нет, серьезно. Мужское счастье иногда устроено удивительно просто. Чтобы мяч слушался, еда получалась, девушки смеялись, а рядом была дорога. Все. Уже можно не задавать судьбе лишних вопросов.

Арбуз уже лежал нарезанный. Холодноватый, сочный, красный как праздник. И вот тут началось то, что капитан, будь он человеком более поэтичным, назвал бы «заговором женской ласки».

То одна, то другая подходила к Дану с ломтем арбуза.

— Открой рот, герой, — сказала Маша.

— Я сам могу, — ответил Дан.

— Можешь. Но не в этом смысл.

Наташа тут же поднесла свой кусок:

— Не отвлекайся. Тебя кормят. Цени.

Оля только улыбнулась и подала арбуз молча, зато с таким взглядом, что Дан на секунду забыл, что вообще-то следит за бульоном.

Лена воспользовалась моментом и поцеловала его в щеку.

— Это за старание.

— А за результат? — немедленно уточнил он.

— Сначала добейся результата.

Несса, чуть смущаясь, тоже протянула кусочек. Дан принял его с таким видом, будто награжден орденом за мужество при исполнении кулинарного долга.

— Я избалован, — сообщил он.

— Нет, — сказала Наташа. — Ты обслуживающий персонал с бонусами.

Снаружи тянулась Волга. Яхта шла ровно. На воде золотились дорожки света. На плите булькала баранина. И мир в этот момент был устроен настолько правильно, что улучшать его казалось даже немного самонадеянным.

Пару раз он выходил на палубу просто вдохнуть воздуха и проверить, как идет путь. Река уже смягчалась к вечеру, и в ней появлялась та особая широта, которая не давит размерами, а наоборот, расправляет что-то внутри. Дан стоял, глядя на воду, и думал о Франции.. О том, как там все будет чужое и новое. Язык. Раздевалка. Скорость игры. Другие глаза вокруг. Другие ожидания.

И черт его знает, страшно это или нет. Наверное, страшно. Но если честно — вкусно. Как выйти на поле против сильного соперника и почувствовать: вот сейчас проверим, кто мы такие. Главное, не зажаться. Главное, остаться собой. А там посмотрим.

Он вдруг понял, что именно эта поездка и нужна была ему перед новым этапом. Чтобы надышаться своими. Насмеяться. Наныряться. Наиграться в мяч без трибун. Напомнить себе, что жизнь не состоит из одних контрактов и табло.

— Ты опять ушел в мысли, — сказала Оля, появляясь рядом.

— Ненадолго.

— О Франции?

— Угу.

— Боишься?

— Нормально боюсь.

— Это хорошо.

— Почему?

— Потому что если не страшно совсем, значит, тебе