Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

важнее для нас – литературные приемы. Лангобардский аноним мог опереться даже на совершенно конкретный текст, возможно, доступный в его время: похвалы крупнейшим городам империи, написанные Авсонием в IV веке. Среди них нашлось место и Милану, и миланцам179. Но поэт VIII века не только развил тему в христианском русле, Авсонию чуждом, но и совершенно иным, неклассическим метром.

Логично, что добронравие горожан достойно отражается и в благочестии короля Лиутпранда, героя шестой книги «Истории лангобардов» Павла Диакона. Неразрывная связь города, лангобардов и короля выражается без обиняков, одной строкой: sceptrum inde Langobardi principale optinent. Принципиально здесь применение наречия inde, указывающего одновременно на место и условие: здесь и по этой причине, то есть в Милане, а не где-то еще – и уж точно не в Павии! – лангобарды заполучили скипетр. И опять же, поэту было с кем и о чем спорить. Всехристианнейший Лиутпранд, утверждая свой союз с Римской церковью, свою «католичность», в 720‑х годах привез с Сардинии останки не кого-нибудь, а Августина, Отца Церкви и крестника святого Амвросия. Но поместил их не в Милане, а в Павии, в базилике Святого Петра на Золотых небесах. Там они покоятся по сей день в роскошной мраморной усыпальнице 1360‑х годов, но для миланцев это великое и многообещающее для своего времени начинание было, скорее, проигрышем, отголосок которого можно прочесть сквозь строки нашей поэмы180.

***

Итак, бывшие варвары, во-первых, обладали собственным взглядом на окружающую действительность, во-вторых, умели учиться у древних, в-третьих, использовали средства словесности для предъявления и закрепления своих притязаний. Кстати, «Стихотворение о городе Милане» дошло в единственной рукописи IX века, которая хранится в Вероне, и там же местный поэт, вдохновляясь лангобардской поэмой, около 800 года тоже написал панегирик своему городу, когда там решил поселиться король Пипин, сын Карла Великого181. Теперь вернемся к «Салернской хронике».

Сказанное выше о пространстве латинской литературы X столетия относится, конечно, и к южно-итальянским лангобардам. Они ревниво отстаивали свою самостоятельность перед лицом всех соседей – папского Рима, франков, греков Лонгивардской фемы со столицей в Бари, сицилийских арабов. С точки зрения живших на соседних холмах лангобардов, даже приморские неаполитанцы такие же бессовестные, как греки, которые, в свою очередь, хуже агарян182. Лишь норманнам удалось реально, а не номинально подчинить лангобардов своим порядкам, но на это ушел весь XI век, и это уже следующая страница большой истории. Агиография и историография всегда служили инструментами самоутверждения более или менее крупных локальных сообществ. Агиография лангобардского юга тоже отличалась в то время особой политизированностью, специфическим местным патриотизмом, который нетрудно заметить и в «Салернской хронике»183.

Не без оснований предлагалось идентифицировать автора с аббатом местного бенедиктинского монастыря Радоальдом184. Сама хроника не имеет ни посвящения, ни каких-либо еще прямых указаний на семейные или иные связи автора. Поэтому судить о нем приходится в основном по тональности: живость повествования и обилие деталей указывают, например, на то, что он был не просто осведомленным современником, но и участником описанных им событий. Однако согласия по вопросу авторства не наблюдается, поэтому мы будем называть его для удобства Салернским анонимом185.

Он начинает свое повествование с VIII столетия, примерно там, где остановился Павел Диакон. Аноним воспользовался официальной хроникой Римской курии – «Папской книгой», Liber pontificalis. Он повествует о попытке лангобардов взять под контроль Рим, вмешательстве Карла Великого, о последовавшем исчезновении Лангобардского королевства. Лангобардское королевство было на протяжении двух столетий важнейшим политическим образованием в Северной и Центральной Италии. Южно-итальянские лангобарды еще до падения Севера обладали значительной самостоятельностью186. Наша «Хроника» как раз указывает на постепенное усиление этой самостоятельности как по отношению к северным родичам, так и по отношению к франкам и соседям-византийцам. Рассказ резко обрывается в 974 году: мы застаем князя Капуи и Беневенто Пандольфа под стенами Салерно, где заперлись мятежники, сбросившие с трона князя Салерно Гизульфа.

Обстоятельства, заставившие хрониста отложить калам, нам неизвестны. Более того, нельзя сказать наверняка, что его работа именно не закончена, – даже если нет традиционного explicit, зато есть лакуны в именах и датах, оставленные, возможно, для уточнения. Раз никто не взялся продолжить рассказ, это может служить косвенным свидетельством, что он воспринимался автором, современниками и потомками если не как завершенный текст, то примерно так: главное сказано и добавить нечего187.

За дело автор взялся не только из прагматических соображений, собственных или неизвестного нам заказчика, не только по традиционной для историка того времени ангажированности, о которой не раз писалось188. У него есть вкус к рассказу, к деталям повседневной жизни горячо любимой им родной Кампании. Его мир – земли между Капуей, Неаполем, Амальфи, Салерно и Беневенто. Это относительно небольшая, но обладавшая и в те времена огромным значением историческая область. Иногда ее вместе с герцогствами Сполето (нынешняя Умбрия) и Фриуль на Севере в науке принято называть Малой Лангобардией, Langobardia Minor189, чтобы отличать от королевства.

Во второй половине X века эти земли пережили важные изменения в церковной организации: в 960‑х годах статус метрополий получили от папы Иоанна XIII Беневенто и Капуя, в 983 году – Салерно. В конце столетия метрополией стали называть и Неаполь190. Таким образом, относительно небольшая Кампания обладала шестью архидиоцезами, включая Сорренто и Амальфи, и аббатствами масштаба Монтекассино на границе с Лацио, Кава-деи-Тиррени, Сан-Винченцо-аль-Вольтурно. Для организации повседневной жизни исторической области, как и для ее «геополитического» положения, это совсем не формальности, а как раз свидетельство динамичного развития, и само появление «Салернской хроники» тоже об этом говорит.

Свою patria Beneventana аноним знает досконально, и уровень его знаний важен для понимания картины мира мыслящего человека Х столетия. На его горизонте во всех деталях представлен юг полуострова, но Сицилия далека. Некоторые из его топонимов уже не расшифровать, но красноречиво и само их количество. В отличие от Сполетского герцогства, южные лангобарды лучше сохранили свою политическую традицию несмотря на близость Папской области, Византии (фема Лонгивардия располагалась в нынешних Апулии и Калабрии) и арабов на Сицилии.

Характерно, что «Салернская хроника», в отличие от предшествующих южноитальянских хроник и анналов, арабов не боится и повествует об агарянах довольно сдержанно, даже когда речь заходит о военных действиях191. Видимо, раны, в том числе психологические, от опустошительных набегов IX века зарубцевались, взаимное недоверие сменилось торговлей. Нельзя забывать также, что сами христиане постоянно пользовались услугами наемников из неверных для решения своих конфликтов, как и столетиями позже в Святой земле. «Салернская хроника» вроде бы осуждает за это Неаполь, но констатирует как нечто обыденное, а бедствия салернитанцев объясняет их же, салернитанцев, вероломством по отношению к арабам192. Этот пространный рассказ представляет собой результат настоящего историко-богословского анализа.

Знакомство с некоторыми религиозными текстами подсказывает, что наш аноним, скорее всего – хотя и нельзя утверждать окончательно, – был монахом. Но этот монах стремился понять причины тех или иных конфликтов как между крупными политическими силами, так и между представителями местной знати, как и везде, ссорившейся, воевавшей и мирившейся. Многое в поведении его героев типично для чуть ли не всего Средневековья – тем интереснее сопоставлять нашу «Хронику» с другими памятниками.

При всех сходствах и общих местах в поэтике средневековой исторической мысли любой специалист и внимательный читатель знает, что она умеет говорить и на «диалектах». И то же можно сказать об отражаемых конкретным памятником реалиях193. Многое как в психологии героев, так и в их поступках объясняется местной южно-итальянской спецификой того особого времени, когда об «итальянцах» говорить еще рано, о «варварах» поздно. Зато лангобардов, потесненных