Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

и на разъяснение и понимание. В Монтекассино, конечно, умели оценивать деяния людей с точки зрения вечности и, следовательно, судить их, находя аналогии в Писании и житиях святых232. В этой направленности, которую мы сегодня назовем морализаторством, Салерно недалеко отстоит от великого аббатства, стоявшего особняком на границе «Малой Лангобардии» и Патримония Святого Петра, еще молодого, но крепнувшего Папского государства. Немаловажно и то, что после арабского разграбления 883 года до середины следующего столетия монтекассинская община «в изгнании» несколько десятилетий жила в Капуе. Это не могло не оставить культурного следа в городе и окрестных землях, то есть вне монастырских стен. Тем не менее «Салернская хроника» повествует не с точки зрения Кассино и не для него создана, даже если ее автор, в чем я почти уверен, бенедиктинец.

«Салернская хроника» написана на весьма специфической латыни, которую никак не назовешь классической, но не назовешь и варварской. Читая ее в оригинале, невольно приходишь к выводу, что Каролингское возрождение с его культом грамматики обошло эту землю стороной233. Отличается она и от многих исторических сочинений даже своего времени, рубежа между ранним и зрелым Средневековьем: Видукинд и Лиутпранд писали иначе. Их современник Ратерий Веронский выражался так витиевато, что любой его современный перевод – лишь приближение к пониманию сути. Но его «неправильности» опять же иного свойства234. В языковом плане перед нами уникум среди масштабных литературных памятников. Очевидно, что автор думает и пишет на латыни, но он словно бы уже отдает себе отчет в том, что латынь – его собственная и его современников – уже какая-то своя, другая, не имеющая никакого отношения к Вергилию.

Орфография хроники вроде бы сообразуется с латинской письменной традицией. Вместе с тем она во многом отражает разговорную речь, не копируя ее полностью, иначе мы имели бы перед собой первый итальянский памятник. Именно присутствие «за кадром» разговорной речи объясняет, например, полную неразбериху в личных окончаниях. Принципиально важные для латыни, управляющие лицами, временами, родами, падежами s и t попросту не произносились лангобардами. Учившийся на Цицероне и Горации будет шокирован сегодня, как наверняка вышел бы из себя в классе гуманиста в XV веке. Мы не найдем здесь каких-либо языковых чудовищ, но предостаточно «вульгаризмов», зафиксированных уже помпеянскими надписями или, скажем, Григорием Турским в конце VI столетия.

То же относится к системе падежей: абсолютный или инструментальный аблатив может (не всегда) превращаться в аккузатив, в том числе в таких принципиальных ситуациях, как клятва: iusiurandum вместо iure iurando. Форма единственного числа fidelis (как «верующий», так и «вассал», то есть верный человек) может обслуживать множественное число вместо fidelibus, следуя правилу аттракции второго склонения. В синтагме, состоящей из существительных, синтаксически нужное окончание может (но опять же необязательно) нести на себе лишь последнее. Таких каверз для переводчика можно привести множество. Не вдаваясь сейчас в подробности, отмечу лишь, что в своей работе он вынужден ориентироваться – в данном конкретном случае – на отсутствие правил как основное правило. И этот парадокс покажется безответственной бессмыслицей лишь тому, кто не сталкивался вплотную с некоторыми сочинениями раннего Средневековья. Знание же строя ранних итальянских диалектов, во многом выросших из такой латыни и зафиксированных текстами времен святого Франциска и Данте, дает зачастую весьма надежное подспорье.

Нужно учитывать, что многое в «неправильностях» по отношению к классическим нормам вообще связано с рукописной традицией: Улле Вестерберг пришлось провести огромную и очень тонкую филологическую работу, чтобы обосновать предложенный ей textus criticus235. Ее разночтения с выполненным в 1839 году изданием Г. Перца довольно принципиальны, насчитывают сотни мест, при том что в основе изданий одна и та же рукопись из Апостолической библиотеки Ватикана236. Этот кодекс, важнейший свод южноитальянской исторической мысли лангобардского времени, написан в Италии готическим письмом около 1300 года. Совершенно очевидно, что за триста лет содержащиеся в нем тексты претерпели серьезные изменения, потому что латынь была живой: «правильности» 970 года выглядели «неправильностями» уже сто лет спустя – и исправлялись переписчиками. Жертвы исправлений в свою очередь попадали под перо писцов следующей эпохи. Представим себе, что речь идет о десятках и даже сотнях слов. И все же это довольно надежный для своего времени список, поскольку в целом его язык сопоставим с языком салернских и беневентских документов X века. Достоинство стокгольмского издания в том, что оно вернуло нам текст, намного более корректный по отношению к эпохе, в которую он был создан, а историкам средневековой латыни и зарождающегося вольгаре – отличный памятник для изучения.

Историк итальянской словесности резонно укажет на анахронистичность утверждения о связи латыни Салернского анонима с нарождающимся, но еще далеким от собственно словесности вольгаре. Приведем, однако, один немаловажный аргумент: «Sao ko kelle terre, per kelle fini que ki contene, tranta anni le possette parte Sancti Benedicti». «Я знаю, что эти земли в указанных здесь границах тридцать лет принадлежали монастырю Святого Бенедикта».

Эта юридическая формула считается первой записью итальянского вольгаре. Она включена в состав латинского документа из собрания Монтекассинского монастыря. Этот документ в целом зафиксировал – естественно, на латыни – судебную тяжбу, произошедшую в марте 960 года между аббатом Монтекассино Алигерном и мирянином Родельгримом в Капуе, в присутствии судьи по имени Арехис. Судья, видимо следуя просьбе или требованию мирянина, велел свидетелям претендовавшего на земли аббата заверить свои слова на народном языке. Это было исполнено и четырежды – для солидности – записано на пергамене237. Капуанская формула не уникальна: целый ряд подобных записей делался в последующие годы по делам других зависевших от Монтекассино монастырей. Таковы обстоятельства рождения итальянского языка, имеющие, как можно видеть, непосредственное отношение к «Салернской хронике» и ее героям238. Нельзя утверждать, что именно здесь, в Кампании X века, словно отвечая на давно волнующий медиевистов вопрос, перестали наконец говорить на латыни239. Но мы отчетливо, в деталях видим, как этот важнейший для Европы процесс рождения новых языков шел.

Перевод не может отразить эту языковую ситуацию, он может лишь отчасти передать ее тональность стилистически. Если переводить фразу, что называется, слово за словом, выходит, естественно, абракадабра. Переводчик имеет право на нее только в том случае, когда ее сознательно создает переводимый им текст – такое бывает, скажем, в пародийной поэзии и в магии. В нашем случае этого нет: Салернский аноним, несомненно, не закончил работу, его отступления, в целом типичные для средневекового нарратива (в широком смысле этого слова, не только для историографии), выглядят вставками, нуждавшимися в дальнейшей обработке. Но не следует измерять завершенность средневековой литературы по чеканному совершенству дантовской «Комедии».

Судьбы империй и рождение Европы

Мы увидели, что имперские идеи кочевали из поэзии в прозу и обратно, из страны в страну, переваливали через Альпы, иногда в сопровождении конницы, иногда мирно. Италии, зажатой меж двух морей, в XI–XIV веках приходилось периодически выбирать меж двух мечей: папством и германскими императорами, сначала из Салической династии, затем из Штауфенов. Имея Рим в географическом сердце Апеннинского полуострова, она, не обладая политическим единством, в силу этого самого географического положения оказалась ареной многовекового противостояния наднациональных властей. Вакуум реальной власти привел здесь к формированию развитой городской цивилизации. Города же, в свою очередь ссорясь между собой и внутри себя, приучили поколения своих граждан мыслить политически, выбирая между папами и императорами для достижения собственных целей, как личных, так и клановых, групповых, коллективных240. Небезынтересно понаблюдать, как на эту ситуацию реагировала латинская словесность.

В начале 1320‑х годов Марсилий Падуанский (1275/1287–1342), замечательный североитальянский политический