Палимпсест. Поэтика средневековой латинской литературы - Олег Сергеевич Воскобойников

и лишенных королевской короны, мы находим вполне рачительными и ревнивыми хозяевами своей относительно небольшой страны. Герцог живет посреди города, его дворцовый комплекс одновременно выделяется в нем и неотделим от него. Его «люди», все эти «достойнейшие», «славнейшие», «знатнейшие», одновременно управленческая машина, советники и помощники, гастальды (ср. нем. Gestalt), чашники (stolesayz), референдарии. Но они же – машина для управления самой властью, то есть герцогской семьей. Эта система сдержек и противовесов легко превращалась в свору заговорщиков194.

Разобраться в этой изменчивой системе практически невозможно даже сегодня, ни по «Хронике», ни по другим источникам195. Зато мы без труда найдем доказательства высокоразвитого этнополитического сознания придворной и городской знати. Возможно, поддержание его было одной из задач, которые – осознанно или неосознанно – ставил перед собой Салернский аноним. Чтобы какой-то общности обеспечить будущее, следовало убедить ее, что она уже обладает прошлым, что она живет так, как заведено. Управляющий прошлым мог претендовать на управление будущим. В этом смысл и назначение истории как рода знаний не изменились, во всяком случае с точки зрения власти.

Эти неписаные, зато вошедшие в плоть средневековой культуры законы историографии объясняют, зачем наш аноним все время возвращается к перипетиям каролингского времени. Всесильный император периодически предстает не таким уж всесильным. Примерно как в формировавшейся уже «Песни о Роланде», где Карл так же часто плачет и теребит бороду от сомнений и бессилия, как проявляет праведный гнев или монаршее великодушие. Отсюда же использование как античной, так и германской топонимики: Беневентское герцогство может называться и Самнийским (от классического Samnium). Отсюда, наконец, плачи о знатных лангобардских заложниках, облеченные в элегии, которые автор не смеет себе приписывать. Приведу лишь один пример196.

1 В прахе лежит, Беневент, печальна, низвергнута, слава,

      В склепе сокрыта она, горе, Бардское197 племя, тебе!

Сын драгоценный заснул здесь Арехиса мудрого, помощь

      Родине был он и щит, надежды единственный свет.

5 В годы седые отцу был он надежной опорой,

      Править ему пособлял, матери радость дарил.

Новым Арехисом слыл среди многих сей юный наследник,

      Нравами, лика красой и разумом всех поразив.

Письменности и мирских законов примерил он тогу

10    И лишь затем к небесам взоры ума обратил.

В вере достоин отца, в стыдливости – матери близок,

      Узникам ада душой всею прощенья просил.

Предан до смерти семье, был он им дорог настолько,

      Что не сравнится ничто с этой любовью вовек.

15 Как Исаака отец, так же заклал и Арехис

      Сына родного, и тот верности дал образец:

Плен бессловесно приял всем лангобардам в спасенье,

      Целью себе положив благочестивую смерть.

Вышел один к королю и его несчислимому войску,

20    Стены твои, Беневент, жертвой своей укрепив.

Миролюбивым умом гнев короля ты утишил,

      Галльская спесь улеглась, тихим вникая речам.

Добрый наш вождь Ромуальд, мягкостью с голубем схожий198,

      Землю оставив, в чертог райский теперь ты взошел.

25 Так же, как сладки слова твои были земному владыке,

      Лучше того ублажай ты присно владыку небес.

Песнь эту слезную спел Давид, облаченный священством,

      Коему жизнь без тебя смерти лютой страшней!

Присутствие этих поэтических вставок, написанных на классической латыни, не эрудитская бравада. Автор уверяет, что обнаружил текст на могиле, и у нас нет поводов ему не верить. Эпитафия, даже записанная на пергамене, в глазах читателя сохраняла достоинство высокого слога, высеченного в мраморе199. А надпись благодаря твердости своего носителя не только в прямом смысле слова увековечивала память о событии или человеке, но была и политическим манифестом – в данном случае, безусловно, антикаролингским. Неслучайно многие резчики по камню, «инфлюенсеры» тех дней, приехали на юг с покоренного франками севера200. Неслучайно и то, что ватиканская рукопись, донесшая до нас текст «Салернской хроники», содержит и ряд поэтических текстов: эпитафии лангобардов Дауферады, Адельферия и Рофрита, «Стихи о пленении императора Людовика», поэму Ардерика Беневентского в честь того же Рофрита (середина IX века) и Эрхемперта в честь князя Беневенто Айона II201.

Таким же манифестом были слова, которые задолго до описываемых событий герцог Арехис II (758–787) приказал высечь на стене построенного им при дворце в Беневенто монастыря и храма, «скромно» посвященного Софии, Премудрости Божьей:

Герцог Арехис воздвиг здесь храм из паросского камня,

Коего образ твоя прежде бессменно являла,

Юстиниан, по красе не знавшая равных постройка202.

Нам покажется детским лепетом такое соперничество. Беневентская София в несколько раз меньше своего столичного образца, она не может сравниться с ним ни по сложности и масштабности архитектурных и инженерных решений, ни по роскоши убранства, ни по удивительному использованию световых эффектов (ил. 2). Однако нельзя не отдать должное смелости заказчика и строителей: благодаря оригинальному и, если не ошибаюсь, уникальному в архитектуре того времени203 сочетанию в плане прямоугольных выступов, слегка скругленных стен по бокам от апсид, двух концентрических кругов пилястров, несущих на себе подпружные арки, благодаря подчинению внутреннего пространства строго выверенным геометрическим фигурам (кругу, квадрату, треугольнику) был достигнут зрительный эффект, который не способна передать никакая фотография и который может быть лишь почувствован на месте, если войти в сильно перестроенный снаружи храм. Это телесное, если угодно, восприятие архитектурных объемов роднит два столь, казалось бы, разных памятника204.

Нет сомнения, что родство с образцами ощущали заказчики этой, наверное, самой оригинальной из дошедших до нас лангобардских построек, к тому же украшенной частично сохранившимся масштабным циклом фресок205. Посвящение Премудрости Божьей, которым пользовались вовсе не только лангобарды, но и восточные участники «Византийского содружества», было подражательным жестом почтения к столице христианского Востока, мимесисом, – но и дерзновенным вызовом столице империи206. Как в Киеве, Новгороде и Полоцке три столетия спустя. И точно так же, как киевские варяги гордо величали себя князьями, Арехис в 774 году, когда железная корона королей севера перешла к Карлу Великому, назвал себя уже не герцогом, dux, а princeps, «князем». Указывая на преемственность по отношению к тестю, потерпевшему поражение королю Дезидерию, он стал называться piissimus atque excellentissimus princeps gentis Langobardorum, «благочестивейший и блистательнейший князь лангобардского народа». Это было безусловно серьезным политическим шагом перед лицом и франков, и Византии, и северных лангобардов, подчинившихся завоевателям. С падением Павии Беневенто претендовал на роль «столицы», поэтому возникновение даже собственного характерного книжного курсивного письма, беневентанского минускула, продержавшегося до XI столетия и позже, можно считать важной составляющей лангобардской политики207.

Представим себе, что беневентская София, дом Бога, но и знак земной власти, имеющей что сказать властителям своего времени, была выстроена не только среди скромных жилищ лангобардов, но и в нескольких сотнях метров от великолепной траяновской триумфальной арки 114 года – одной из самых величественных и сохранных, дошедших до наших дней208. Что с того? Нельзя не учитывать, что действие «Салернской хроники» происходит на фоне таких почтенных памятников, которых тогда было принципиально больше, чем сейчас, в землях, помнивших о величии империи не хуже, чем сильнее пострадавший от нашествий и разрухи