«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

С Семеном Изр〈аилевичем〉 живем мы очень дружно, только читать ему я перестал, это сложная история, но я ведь в этом деле тяжелый человек и не хочу ни на кого наваливать свою эту тяжесть. Сам понесу и донесу[988]. А так, как говорится, у нас с Сёмой все хорошо. Он много работает, переводит Фирдоуси[989], своего здесь не пишет. Очень волнуется по поводу своих новомирских дел, но ничего о них не знает.

Очень мне хочется хоть голос твой услышать, давай сделаем так: я позвоню Кларе по телефону 26-го числа, а ты приезжай к ним. Звонить в Москву здесь можно только вечером, после 9 часов, вот мы с тобой поговорим. Если же 26-го не можешь, то пришли мне телеграмму, предупреди. Вот мы хоть несколько минут поговорим с тобой.

Моя хорошая, моя любимая, крепко целую тебя, будем верить, что мы будем вместе, я без этой веры жить не могу, и вера эта – настоящая вера, не для утешения, а для правды, для жизни.

Твой Вася.

Катюшок, значит, буду звонить тебе по Клариному телефону 26-го вечером, после 9 часов – до 10 (крайнее половина одиннадцатого).

18 марта

Ты спрашиваешь о вешалке на пальто, я ее сам пришил, пока держит, а в Москве ты мне ее подправишь.

10

20 марта [1959, Ялта]

Дорогая моя Катюша, вот ты и прочтешь в сегодняшнем моем письме: стоит второй день чудесная погода, с утра небо голубое, сияет солнце, воздух легкий, одновременно прохладный и теплый, издали море блестит летней голубизной и кажется таким добрым, что хоть сейчас можно купаться.

И ночи хорошие – звездные, лунные, и звезды такие яркие, что не боятся луны, а с земли тянутся сотни темных кипарисов, и при луне светлеют белые стены домов. Многое я видел за эти два дня твоими глазами. Да еще вовсю цветет миндаль. Этот миндальный цвет такой легкий, что кажется, и цветы, и ветви, и сами стволы деревьев не связаны с землей и висят в воздухе.

А сегодня одновременно пришли два твоих письма, и показалось, что и седой дядька оторвался от земли, хоть на нем и не цветет миндаль.

Чувствую я себя лучше, свободней хожу, одышка меньше.

Встревожили меня в твоем письме слова: «Другая бы на моем месте свалилась». Значит, ты плохо себя чувствуешь, хвораешь? Что же это, Катенька?

Странно, ты смотрела фильм «Их было пятеро»[990], и я вчера вновь смотрел его, и вновь он произвел сильное впечатление. Вот видишь, совсем по-иному, чем у Ремарка, рассказано о послевоенной жизни фронтовых друзей. Не похоже на милую и изящную голубизну «Трех товарищей»[991] – горько, но на жизнь похоже. И грешны они, и виноваты, и жалко их, и хорошее к ним чувство: «Ребята, да, это ребята».

Рад, что дома у тебя все здоровы, но ты, Катенька, здорова ли, никак я не пойму.

Расскажу немного о себе. До обеда я работаю, а после обеда иду вниз, к морю, вместе с Сёмой. Там я сажусь на скамейке поближе к морю, а Сёма уходит на прогулку, сгонять жир. Это мы шутя называем: «Я тут посижу на скамейке, почитаю книжку, а ты пока поиграй в серсо и в мячик». Возвращается он примерно минут через 40–50. За это время я успеваю намерзнуться, особенно руки, которые держат книжку.

После этого мы шествуем по набережной, навстречу идут пьяные из домов отдыха, смотрим, как кормят чаек, потом я сажусь на такси и еду в гору, а Сёма, продолжая сгонять жир, лезет на гору пешком. Затем вновь труды и ужин. Мой шахматный партнер, к сожалению, уехал.

Читаю я сейчас книжку: «Кибернетика и общество» Винера[992], она трудная, особенно первая половина, но очень интересная. Прочел большие, двухтомные мемуары «Рузвельт и Гопкинс»[993] – тоже очень интересные. Вот приеду, буду тебе немного рассказывать, очень любопытные вещи в винеровской книжке. Нравится мне изречение Эйнштейна: «Бог коварен, но не злонамерен»[994]. У Винера по поводу этой мысли интересные есть размышления.

Прочел книжку m-me Ферми «Атом у нас дома»[995] – ее воспоминания о муже, знаменитом физике. Дама-то довольно ничтожная, но книжка исключительно занимательная, интереснее романов, даже приключенческих. В одиннадцатом номере «Огонька» ужасные стихи Сельвинского, посвященные мужу Зинаиды Ник〈олаевны〉[996]. Посмотри, если попадутся тебе в руки.

Катенька, твои письма, как мы называем их – ниточка, такая для меня радость, так много значат для меня, скажу тебе, больше, чем и книги… А ведь одна ниточка, и такая драгоценная. Спасибо, моя любимая, моя родная. Вот радуюсь, что поговорим по телефону, услышу твой голос, будет у нас с тобой еще одна ниточка. Вот, моя любимая, моя ласковая, так мы, если бог захочет, и соберем с тобой по ниточке – рубашку, счастливую.

На это письмо я, конечно, ответа не жду, но сам буду писать тебе все время, я уж эту дорогую ниточку не упущу, Катюшенька моя.

Целую тебя крепко, глаза твои целую.

Твой Вася.

20 марта

Я написал Кларе, попросил позвонить тебе по поводу телефона, подумал, что, может быть, тебе неловко несколько, то пусть будет ее встречный звонок. Но, поверь, неловкости никакой. Я от нее получил хорошее письмо.

А Катя-маленькая ни гугу – и я понемногу набираю злость на нее.

11

23 марта [1959, Ялта]

Дорогая моя Катюша, обычно пишу, получив твое письмо, а сегодня хочется поговорить с тобой, еще не услышав твоего голоса… Все продолжается хорошая погода, и я чувствую себя лучше, больше хожу, сегодня утром на холм взобрался, а два дня подряд ездили с Сёмой в Ливадию и ходили по Царской тропе. Так там красиво, такое широкое море лежит внизу, столько молодой зелени вдруг вышло из глинистой земли, такой птичий крик и пение, – невозможно без тебя тут быть, хоть и смотрю, вовсю представляя и тебя, и себя, но чувствую, что «не справляюсь с работой», уж слишком все ясно и красиво, без тебя мне со всем этим не справиться.

Посылаю тебе первых солдатиков весны, они появились внезапно, вырвались из земли, выдуло их, выжало, как взрывом. Все вспоминал слова Гамсуна: «Весна пришла не по плану, а как чья-то быстрая, безумная идея…»[997] Да вот чья – либо божья, либо человечья. Наверное, это одно и то же.

А ночи, Катюша, какие – черные, синие, звезды «торгсиновские», над каждой знаменитый ювелир работал, а с земли тянутся к небу полчища кипарисов, и вся эта замызганная, полная