Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

вторит этим картинам. Иисус, изображенный на такой иконе, – это, конечно, Бог, но Бог вочеловечившийся, Бог, которому суждено проделать вместе с человеком весь его земной путь, сопутствовать человеку во всех фазах и стадиях его смертной судьбы.

Богородица на этих иконах символически воплощает в себе человеческую природу – тот дар, Матерь-Деву, который человечество принесло Богу для Его воплощения: «Каждая от Тебе бывших тварей, благодарение тебе приносит: ангелы – пение, небеса – звезду, волхвы – дары, пастыри – чудо, земля – вертеп, пустыня – ясли, мы же – Матерь Деву», – поется в стихире на сочельнике Рождества.

Поэтому одним из самых распространенных богородичных символов в христианской гимнографии является лествица Иакова, «ею же Бог сниде и человек взыде», как читаем мы в Акафисте Богородице. Это звено, соединившее небо с землею, человека с Богом.

Не случайно называет мать лествицей Иакова Яков Друскин. Ведь именно богородичный образ является, как мы видели, бессознательной матрицей, в которой его воображаемый образ формировался и поддерживался любящей и милующей фигурой матери. «Основание моей жизни было моей плотью и кровью – мамой», – пишет он в дневнике, словно помещая себя бессознательно на этой иконе там, где находится на ней фигура Христа, получившего от матери плоть и кровь.

И вот он-то, этот бессознательно живущий в его фантазии образ, архетипом которого является богородичная икона, и рушится, по-видимому, со смертью матери. Икона, эта модель идеального мира, расколота, словно в русском романе, надвое. Остается в зеркале лишь чужой старик, страшный именно потому, что это и есть он сам, что в нем видит он теперь «шифр своей смертной судьбы».

Магия воображаемой идентификации, внушенной любовным, «милующим», по слову Бахтина, взглядом Другого, рассеялась. Среди множества «я», которых ему удается диалектически выделить, он отчаянно ищет истинное – как Левко в повести Гоголя старается углядеть ведьму в хороводе утопленниц. Но это гиблое дело: в зазеркальном мире никого нет, кроме отчужденных от субъекта двойников, его собственных пустых оболочек: «Может, я увидел анти-себя, неожиданно, неподготовленно увидел свое анти-я?» – пишет Друскин. «…Мне стало страшно, потому что я понял, что знакомое и близкое чужое, уже совсем чужое – не тот старик, которого я увидел в зеркале, а я сам: я сам себе чужой 〈…〉 я сам; я сам, самый близкий мне, самый чужой себе» [23]. Перед нами «какая-то активность ничто, антихристова активность ничто, и она персонифицируется, но не в виде лица, а в виде ускользающей от меня лживой личины» [24].

Дальше автор безнадежно запутывается и сам признает это, говоря: «Я запутался в своих я и в своих анти-я. Попробую по порядку перечислить их».

Далее следует педантично составленный список из девяти пунктов, выглядящих – я приведу их пунктирно, чтобы ясно было, о чем идет речь, – приблизительно так:

«1. Я – чужой себе. Здесь два я: я и другой я, чужой мне. Но может быть и так: я – чужой себе, а тот, кто мне чужой, может, он и есть мое подлинное я 〈…〉? А я в малодушии и легкомыслии бегу от него?

2. Я сам – чужой себе. Здесь уже три я, потому что „я сам“ предполагает рефлектирование и объективирование себя самого: рефлектирующее и объективирующее я – я как субъект рефлексии, рефлектируемое и объективируемое я – я как объект рефлексии. 〈…〉

3. Я – чужой себе самому. И здесь три я, потому что „себе самому“ такое же рефлектирование и самообъективирование, как и „я сам“. 〈…〉

4. Я сам – чужой себе самому. Здесь уже четыре я, так как оба объективируются. 〈…〉

5. Я, близкий себе, – самый чужой себе. Здесь три я: я, которому я и близкий, и чужой; я, который близок мне; я чужой мне. 〈…〉

6. Я, близкий себе самому, – чужой себе.

Здесь четыре я, так как второй я объективирует себя, и сокровенный сердца человек или в первом я, или в последнем. 〈…〉

7. Я, близкий себе, – чужой себе самому. 〈…〉

8. Я, близкий себе самому, – чужой себе самому. 〈…〉

9. Я сам, близкий себе самому, – чужой себе самому. Здесь уже три объективирования, полное опустошение и мерзость запустения».

И здесь, словно оглянувшись на им написанное, он подводит итог: «Это уже геенна огненная» [25].

Ад – это другие, написал однажды Жан-Поль Сартр. Другие – это я сам, дополнил бы его Яков Друскин. Ад Друскина населен им самим, его чужими, пустыми, мертвыми двойниками. Его задача – «отрезать себя от себя самого», как пишет он в дневнике. Другими словами, он должен выйти из фазы зеркала, порвать всякую связь с отчуждающим его образом. Однако, делая это, он уничтожает не только место, где обитал он сам, но, говоря словами Бахтина, посвятившему в работе «Автор и герой в эстетической деятельности» «смотрению на себя в зеркале» немало интереснейших строк, «любого возможного другого, с помощью которого пытаемся найти ценностную позицию по отношению к себе самому». «После отрезания ничего не должно остаться», – категорически пишет Друскин. Останется лишь одно – «интенция к маме», то жало в плоть, которым обернулось для него ее отсутствие. «Связь с мамой осталась как боль, как жало в плоть, и всегда должно быть, чтобы было постоянное бдение – вера и Бог» [26], – пишет он. Связь с Богом гарантируется ему теперь, как видим, не теми фигурами, которые находит он в воображаемом зазеркалье, но лишь той болью, тем «жалом в плоть», той «болью бытия», которую смерть матери позволили ему ощутить.

Больше того: выйдя из зеркала, он утрачивает и укорененный в образной сфере, в представлениях «я», язык, который его с Богом связывает. Молитва, которая навязчивым, постоянным рефреном возникает в ранних, последующих за смертью матери записях, звучит так: «„Готт. Готтеньки. Обрах Монес. Афтун“. По-видимому, из молитвы, которую мать слышала в детстве» [27], – комментирует эти загадочные слова Лидия Семёновна Друскина. Другое пояснение дает сам философ: «Когда я раз спросил у мамы, что значит Обрах, Монес и Афтун, мама сказала: „сжалься“ и „вверху“, по-видимому: Ты, Сущий на небесех, сжалься» [28].

Перед нами явный элемент того материнского языка, что Лакан называет словом lalangue, йазык, – языка, который ребенок еще не научился артикулировать, понимать, разбивать на слова. Такой язык, даже воспринятый у Другого, остается абсолютно индивидуальным и несет в себе не смысл, а то наслаждение, jouissance, те интенсивные переживание, что связывают, как пуповина, ребенка с матерью. «Сущий на небесах» – это уже интерпретация взрослого Друскина. Какой бы смысл он им задним числом ни пытался придать в молитве своей, уста его продолжают лепетать не слова из книг, а