Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

В свете этого понятна становится и религиозная уединенность философа, его упорное нежелание примкнуть к какой бы то ни было христианской конфессии, населять свой воображаемый мир персонажами Богородицы или святых – все они остались теперь в том неподлинном зазеркальном пространстве, в той зеркальной фазе, покинуть которую он сумел однажды через зеркальную дверь гастронома.

Его письмо, как в дневнике, так и многочисленных его богословских трактатах, легко на самом деле описать языком Бахтина как попытку сохранить во что бы то ни стало чистоту формы, которую Бахтин называл самоотчетом-исповедью. «Эстетический подход и оправдание другого могут, – пишет Бахтин, – проникнуть в мое ценностное отношение к себе самому и замутить его чистоту… Чистое ценностно-одинокое отношение к себе самому – таков предел, к которому стремится самоотчет-исповедь… В этом отношении всякое успокоение, остановка в своем самоосуждении, всякая положительная самооценка… воспринимаются как отпадение от чистоты самоотношения, как одержание возможным оценивающим другим». Но здесь, продолжает Бахтин, «неизбежен конфликт с формой и самим языком выражения… которые принципиально неадекватны, ибо содержат в себе эстетические моменты, обоснованные в ценностном создании другого». Самоотчет-исповедь, продолжает Бахтин, это «акт принципиального и актуального несовпадения с самим собою»: то самое «отсечения себя от себя», которое Друскин и делает своей стратегией. Однако чистый самоотчет, завершает Бахтин свою мысль, «невозможен; это предел, уравновешиваемый другим пределом – исповедью, то есть просительной обращенностью вовне себя, к Богу» [29].

Далее Бахтин рассматривает эстетические формы этой молитвенной обращенности, «успокоение, строй и мера в антиципации красоты в Боге». Но с этого момента пути Друскина с ним расходятся. Ибо теперь, когда этот последний вышел из зазеркалья, никакого пространства, где мог бы обитать Бог, у него просто нет.

И вот здесь происходит в тексте второе событие – то самое, что позволило ему из этой геенны выйти.

И событие это – вопль.

Описывает он это событие так.

«Пришел момент, – пишет он, – когда Его не стало, совсем не стало. Вера от Бога: если Он оставил меня, совсем оставил, веры нет». Наступил момент, иными словами, отчетливого видения своего невидения, своего неверия. «И вот в страхе, уже в полной безнадежности я завопил: „Боже Ты, мой Боже, что Ты оставил меня“. Я завопил, потому что потерял веру. Но к кому я завопил? К Богу. Это тоже Божественное безумие: вера, потерявшая веру, когда уже нет веры, вера, которая не верит… И это тоже видение невидения. Тогда и приходит полное видение: возвращается Бог. Об этом вопле говорят и пророки, и псалмисты: „Господи! услышь молитву мою, вопль мой да придет пред Тебя“ (Пс. 101:2). „Слова мои услышь, Господи, услышь мои стенания, внемли гласу вопля моего“ (Пс. 5:3). „И при всём том Господь ожидает, чтобы вас помиловать; и при всём том восстанет, чтобы сжалиться над вами… Он наверное помилует тебя, по гласу вопля твоего, и как услышит – ответит тебе“ (Ис. 30:18; 19). Об этом вопле говорит и Христос (Лк. 18:7 и др.), и Сам Он на кресте завопил громким голосом: Эли, Эли, ламма савахфани; и этот вопль в третий день воскресил Его телесно» [30].

Итак, перед нами момент возвращения утраченного было Бога. Каким же образом и откуда удается Ему вернуться, если никакого «вовне» для Друскина больше нет?

Ответ прост: он возвращается изнутри. И возвращается в форме голоса, одного из тех таинственных объектов, которые, согласно Лакану, не отражаются в зеркале, – утраченных объектов желания. «Объект-причина желания» зовет их Лакан, поскольку именно их отсутствие и служит тем спусковым механизмом, который человеческое желание провоцирует. Знает ли такой объект Друскин? Да, знает и говорит о нем в тех же самых терминах, что и Лакан. Этим объектом является для него Бог. «Ты – причина моего желания, ведь я конечен, а желание мое бесконечно, – пишет он в дневнике. – 〈…〉 Ты causa essendi моего желания и стремления» [31]. Бог, иными словами, и есть тот утраченный объект, которого он взыскует и который обретает в вопле.

Но вопль – это не просто голос. Во-первых, в отличие от голоса, который может быть орудием речи и обращен к другому, вопль нечленоразделен: если он и направлен к другому, то к другому несуществующему.

Во-вторых, вопль – это крик боли. «Вся живая тварь стенает и мучается доныне… – цитирует он апостола Павла. – Стенание – вопль, экзистенциальный вопль твари» [32]. Итак, вопль – это не что иное, как стон, та болевая нить, что связывает его с матерью прочнее любого образа. Только она, эта боль, и позволяет ему утрату матери пережить.

В-третьих, это не его вопль, это вопль всеобщий и беспредметный. Ибо «пока я не пойму, что мое страдание не частичное, вызванное какой-либо частной причиной, а всеобщее, тотальное страдание, боль бытия, пока Бог не даст мне этого понимания, не даст вопля, всеобщего и беспредметного, Он и не явится мне».

В-четвертых, это вопль беззвучный, и сам человек может не слышать его. «Почему Бог не дает человеку услышать свой вопль – не знаю. Почему одному Бог дает услышать свой вопль в одно время, другому – в другое время, третьему, может, и вообще не даст услышать – не знаю. Но пока Он не даст мне услышать мой вопль, Он не явится мне. Вопит каждый; само существование есть вопль: пронзение моей души» [33].

Итак, герой больше не видит себя отчужденным в зеркальном образе – он лишь слышит себя. Но в том-то и состоит особенность этого странного, выделенного Лаканом класса объектов, что субъект не знает, принадлежит ли объект другому или ему – утратил он свой объект или лишился чужого. Именно это и происходит с воплем у Друскина – он соприкоснулся в нем наконец-то с чем-то таким, что не может, даже пожелав, присвоить себе, что не содержит в себе ничего «его собственного» и не вызывает поэтому чувства вины. «Когда я слышу свой вопль, – продолжает он, – я слышу, что это вопль самого Бога-Богочеловека, пронзение Его души, Его mysterium tremendum» [34].

Наиболее точным наглядным образом этого вопля является, разумеется, знаменитый «Крик» Мунка. В него нельзя вкладывать психологический смысл: это не выражение отчаяния, горя, тревоги или какого другого переживания. Недаром сам художник дал ему название «Der Schrei der Natur», «Крик природы». Это тот самый всеобщий, беспредметный, метафизический вопль, о котором читаем мы у Якова Друскина. Действительно, крик словно выдавливается из стоящей на первом плане фигуры сжимающими ее красочными