Собрание сочинений. Том 1. Трактаты и наброски - Яков Семенович Друскин

сопутствующей причиной, которая была и действующей, и конечной причиной, по которой я живу и сейчас или по видимости существую», «моей главной, единственной, ноуменальной связью» [15].

Скончалась она 16 октября 1963 года. «Тогда будет великая скорбь, какой не было от начала мира доныне и не будет (Мф 24:21)» [16], – читаем мы запись, сделанную им в этот день. Всё, о чем он теперь молит Бога, это укрепиться в боли, которая является для него условием постоянного бдения: «Только в боли я – я и непрерывно бодрствую» [17]. Жизнь его кончена, начинается, по собственным его словам (он цитирует фразу, сказанную протопопом Аввакумом супруге своей), – житие. «Но пока и его еще нет, пока не будет второго знака, какой-то пустой промежуток между жизнью, которой уже нет, и житием, которого еще нет» [18].

Похоже, ему пришлось ждать без малого три года, пока 4 октября 1966 года не был наконец дарован ему этот знак – эта судьбоносная встреча со слепым, невидящим взглядом своего мертвого, зеркального двойника.

Читая описание этой встречи, трудно не вспомнить другой, очень известный текст, чьей темой является судьбоносная встреча субъекта со своим изображением в зеркале.

Я имею в виду доклад Жака Лакана на тему «Стадия зеркала и формирование функции Я», текст которого написан в 1949 году. Основан он также на опытном факте: «захватывающем зрелище того, как младенец ведет себя перед зеркалом». «Малыш, не умеющий не то что ходить, даже держаться на ногах, поддерживаемый либо кем-то из взрослых, либо искусственными приспособлениями (из тех, что у нас во Франции называются trotte-bébé), озабоченно рвется, в порыве ликования, из своих помочей и, наклонившись вперед, застывает, стараясь зафиксировать в поле зрения мгновенную картину собственного отражения» [19].

Размышляя над этим зрелищем, автор приходит к выводу, что мы имеем здесь дело с одной из решающих фаз в развитии человеческого существа – с фазой, где оно впервые предвосхищает, благодаря зеркальному образу, свою целостность. Фаза эта, по словам Лакана, представляет «драму, которая фабрикует для субъекта, поддавшегося соблазну пространственной идентификации, череду фантазмов, открывающуюся фрагментированным образом тела, а завершающуюся формой его целостности, которую мы назовем ортопедической, и облачением, наконец, в ту броню отчуждающей идентичности, чья жесткая структура и предопределит собой всё его дальнейшее психическое развитие» [20]. Иными словами, обретя свою самость, субъект оказывается в плену собственного образа, того «я – чужого себе самому», встреча с которым так ужаснула Друскина. Оказывается, говоря словами уже Лакана, в «воображаемом рабстве».

Что же произошло? Каким образом ликование обретенной самостоятельности и ей сопутствующей, пусть в предвосхищении покуда, свободы оборачивается воображаемым рабством, бурлением жизни, рвущейся в будущее, – безнадежным «ты – вот оно», где «открывается субъекту шифр его смертной судьбы»? [21]

Развязывать или разрубать узы этого рабства призвана, пишет здесь же Лакан, любовь. В самой работе, которую я только что процитировал, роль Другого в формировании зеркального образа сводится к физической поддержке рвущегося на свободу ребенка. Но когда Лакан возвращается к этому сюжету тринадцатью годами позже, в семинаре, посвященном тревоге, нам предстает совсем иная картина:

Возьмем хотя бы ту наглядную сценку, которой я впервые воспользовался, чтобы стадию зеркала продемонстрировать, тот момент ликования, когда младенец, только что узнавший себя в зеркальном изображении, впервые постигает себя в собственном зеркальном образе как функциональное целое, – разве не обращал я внимание, говоря о ней, на то движение, которое ребенок делает? Движение это имеет место так часто, можно сказать постоянно, что каждому из вас оно наверняка приходит на память. Он всегда оборачивается к тому, кто его держит и находится позади от него. Попытавшись представить себе, что испытывает ребенок, и реконструировать смысл этого движения, можно сказать, что, оборачиваясь к взрослому, словно за подтверждением увиденного, а затем снова обращаясь к своему изображению в зеркале, ребенок требует от того, кто держит его на руках и выступает здесь в качестве большого Другого, чтобы тот засвидетельствовал ценность этого увиденного им образа.

Это, конечно, всего-навсего показательная иллюстрация, поскольку возникновение функции зеркального образа 〈…〉 с самого начала обусловлено его связью с большим Другим [22].

Иными словами, воображаемая функция образа дополняется символической – для удостоверения собственной ценности младенец нуждается в поддержке Другого, в его любви, в его речи. И в роли Другого здесь чаще всего выступает мать.

Чтобы не создалось представление, будто мы находимся здесь в плену каких-то предвзятых психоаналитических гипотез, обратимся, например, к стихотворению Уильяма Блейка «Дитя-радость», воспользовавшись переводом Самуила Яковлевича Маршака:

Мне только два дня.

Нет у меня

Пока еще имени.

Как же тебя назову?

Радуюсь я, что живу.

Радостью – так и зови меня!

Радость моя

Двух только дней,

Радость дана мне судьбою.

Глядя на радость мою,

Я пою:

Радость да будет с тобою!

Стихотворение это принадлежит к циклу «Песни невинности». Ребенку здесь два дня от роду. Интересно, однако, что в параллельном ему стихотворении «Песни опыта», где нам предстоит сцена явления ребенка на свет, тот врывается в мир, как «скрытый в туче бес», ища в матери лишь защиту от рук пеленающего его отца. Вот оно, в переводе Д. Смирнова-Садовского:

Стонала мать! рыдал отец.

Нагой, истерзанный вконец,

Я с воем в грозный мир с небес

Слетел, как скрытый в туче бес.

Я вырывался из пелен,

Чтоб одолеть отцовский плен,

Тянулся к матери на грудь,

Чтоб затаиться и уснуть.

Иными словами, субъект получает опыт в момент рождения, которое предстает как тяжелая травма: мир, куда он пришел, это мир страданий, и сам он выпал из рая материнской утробы как низвергнутый с небес Люцифер.

Невинность же, как видим, вовсе не врожденное свойство: оно присуще ребенку не по природе, а берет начало в материнской речи, где та сообщает ему не просто свою любовь, но и свой язык. Обращаясь к ребенку, она сама же и отвечает себе от его имени – имени, которое тоже дает младенцу она сама, – обращая тем самым свой монолог в диалог, наделяя дитя даром речи. Личность ребенка, его «я», несвойственна ему по естеству: она рождается в этой беседе как символический дар со стороны матери, знаменуя вступление его в мир Другого.

Как образ, который рисует нам в Семинаре Лакан, так и беседа с матерью, подслушанная нами у Блейка, невольно вызывают у нас в памяти всем нам с детства знакомый образ – икону Матери Божией с младенцем на руках. Безмолвная беседа с матерью, запечатленная на такой иконе, точно