«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

23. III. Сегодня получил твое письмо. Вспомнил, как мило и трогательно ты писала о кошке, уносящей добычу. Хорошая ты моя. Вот и я так же пошел в парк, сунув письмо в карман и придерживая рукой, – вдруг выпорхнет из кармана, сел на скамеечку и стал читать.

Рад, что были у Кати, мне это бесконечно дорого. Больно за Катю, но я все знаю это. С болезнью история, думаю, несерьезная – мнительность. Но и мнительность ее – болезнь.

Больно, что Наташа так же, а я думал – маленький сдвиг есть. Но будет еще, надеюсь.

Сегодня мне немного тяжелей дышится, а день хороший, в ясность воздуха кто-то влил кувшин тепла. А у меня оттого, что вчера выпил, – как обычно, расстались с Сёмой на набережной, я пошел к такси, а он двинул пешком. Но по дороге к такси я вдруг решил зайти в ресторан, было два места за столиком – для тебя и меня. Сидел, слушал музыку грустную и малость переложил. Трогательно Сёма волновался, когда я вернулся, он уж шел вниз искать меня. После этих событий смотрели кино «Леди Гамильтон»[998], смотрел этот фильм и думал о нас с тобой. Ты видела? Посмотри, если где-нибудь идет.

Ты смотрела второй раз «Их было пятеро». И я все думаю о нем, сильно, горько, – жизнь, правда. А потом лег спать, и ты мне снилась. А утром встал и пошел за письмом. А сейчас сижу и пишу тебе письмо. Рассказал Сёме, что пишешь о новомирских делах.

Да, родная моя, верно – смотрим одними глазами. Вот все, что пишешь ты, я вижу – и галок, и ворон, и вечернее небо, и голые сучья деревьев, и луну над Хорошевским шоссе, и скамеечку, на которой сидела, и как снег разгребала, и как, держа в сумочке мое письмо, читала… И тебя вижу, всегда вижу, всюду вижу с собой, рядом, всегда рядом…

А письма долго идут, – ох, долго. Ты чего-нибудь не так напишешь, мне больно станет, я напишу, получу ответ, – и уж давно то минутное прошло, – и кажется, что это как вспышка от звезды – она уж погасла, а свет идет. Но есть в этих письмах то, что составляет их драгоценную суть: это непотухающий свет, идущий ко мне от тебя, и уж как бы долго ни шло письмо, он не погаснет. Катенька моя хорошая, моя счастливая и горькая любовь, и я верю, что ты, моя Катюша, будешь мне светить, пока я живу.

Не смейся над старым дураком, который пишет таким слогом.

Спасибо воробьям за привет, и от меня кланяйся им, видишь, сколько народу мне кланяются из твоего дома. Я буду писать тебе все время, ты ходи за письмами, а мне уж на Ялту не пиши, конечно.

Целую тебя крепко, Катюшенька.

Твой Вася.

Надеюсь, через 3 дня услышу твой голос.

Привет тебе от Сёмы.

23 марта

12

28 марта [1959, Ялта]

Здравствуй, дорогая Катя.

Какой-то неудачный получился у нас с тобой разговор по телефону.

То ли оттого, что мешали, отвлекали посторонние, то ли оттого, что сильно выпил – наутро не мог вспомнить то, что говорил и отвечал, и то, что говорила ты. Вообще пил весь тот день, – накатило, как ты выражаешься. Чувствую себя соответственно, а лекарства не возьмешь у Паустовского, т. к. я по легкости и доброте своей уже с ним не говорю и даже не кланяюсь. Вот видишь, какой плохой. Утром сегодня получил твое письмо от 23.III – видимо, последнее твое письмо в Ялту.

Ты интересуешься, с Сёмой или один еду я в Одессу, – еду с Сёмой. Пробудем в Одессе недолго, несколько дней, а затем в Москву.

Целую, Ва.

28. III

Ты пишешь, что не шьешь и не читаешь, – чем же заполнены твои дни? Ведь кухарка тебя не покинула – заниматься кухней не нужно. Скучно? Тебе видней, впрочем. Береги здоровье, давление твое тревожит меня. Надеюсь, в Тарусе тебе получше станет, не так, как мне в Ялте. Мне весь месяц трудно было дышать; устал дышать. Как от работы, хоть бы отдохнуть.

А погода сегодня хорошая, тепло совсем, да, как ты выражаешься – толку чуть. Послезавтра утром еду.

13

2 апреля [1959, Одесса]

Дорогая Катюша, вот мы и приехали в Одессу. Поездка была легкая и удобная, ехали на самом большом из наших пароходов – «Адмирале Нахимове».

Гигантские салоны, читальни, бар, кинозал, рестораны – и совершенно пусто. Слонялись без дела, одни.

Знаменитая одесская «Лондонская» гостиница тоже пустая, из окон вид на бульвар, море, порт. К сожалению, комната, хотя она раза в два больше той, ленинградской, на очень высоком третьем этаже, без лифта. Подыхаю, пока добираюсь до верха, тут еще к астме сердце добавилось. Сижу большей частью один, т. к. Сёма бегает с утра до ночи по родному городу[999], а у меня делить с ним грандиозные рейсы не хватает силов. Выхожу на Приморский бульвар знаменитый, возле знаменитой лестницы и смотрю на море, сижу на скамейке.

Одесса мне нравится, ловлю отрывки разговоров, отдельные слова, шутки. Жизнь здесь какая-то совершенно другая, особая, и люди особые, называются они – одесситы.

Хотелось бы побродить тихонько с тобой по улицам этого удивительного города, ты бы увидела красивые дома, улицы, дворики с фонтанами, стены, увитые плющом, бронзовую голову Пушкина, Ришелье, Воронцова, прекрасный бульвар над морем, ночной порт в огнях, платаны, акации, каштаны, а во дворах на внутренних галереях – гирлянды сохнущих рубах, подштанников, увидела бы веселую, пересмеивающуюся, всегда взволнованную человечную и жизнерадостную толпу.

Письмо твое получил на Одесском почтамте. Что ж это ты такая злая стала? Не огорчайся и не мучайся своей ссорой с Лидой[1000]. Я знаю твою деликатность и чувствительность, не думаю, чтоб уж так была ты не права. Поговорим обо всем, когда встретимся. Катя, на это письмо ты уж, конечно, не ответишь, так как я приеду в Москву через несколько дней, следом за письмом, думаю, в понедельник.

Вчера был в гостях у Клавушки, попал не совсем удачно, там принимали знатного гостя – директора завода, и я оказался не совсем к месту. Но когда директор ушел, все стало мило, сердечно. Живут они близко от гостиницы, но четвертый этаж и, конечно, лифта нет. Крутая очень лестница!

А рано утром на каштанах стали раскрываться почки, по мокрому, вымытому асфальту прыгают воробьи, особые одесские – шумные – воробьи-одесситы, в порту дымят пароходы, сверкает, волнуется за молом море.

Ну вот, Катюша,