Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

25000 рублей по биржевому курсу; тогда как мой отец, командовавший русским флотом во все продолжение войны со Швецией, выигравший сражения и взявший в плен или истребивший половину неприятельского флота, получил на свою долю из призов 3000 рублей. Такова разница в поощрениях между обоими флотами.

По возвращении из этого крейсерства я нашел русскую эскадру на якоре в Норе при устье реки Мидуэя; ее придвинули к гавани Ширнесса, чтобы по возможности произвести починки, признанные необходимыми почти для всей эскадры, а остальные корабли по недостатку места стояли в Чатаме. Я воспользоваться хотел приостановкой службы, чтобы съездить в Лондон, где оставался несколько дней. По возвращении моем на корабль, бросив взгляд на мой барометр, я увидел, что он чрезвычайно понизился, небо в то же время было покрыто очень мрачными тучами и все предвещало бурю к ночи. Мы с нетерпением и тоской ожидали, чтобы наш адмирал подал сигнал к обычным предосторожностям, как то спустить паруса на брамстеньгах и даже на марсах, но он не подал никакого. Произошло это по той причине, что тот день был понедельник, помеченный тяжелым в его календаре, и он дожидался, когда пробьет полночь, как бы крайность положения не была велика.

Ветер не уважил этих плачевных предрассудков, и по закате солнца небо до того омрачилось, что уже ничего невозможно было различать. Я воспользовался темнотой, чтобы принять необходимые предосторожности, но едва были спущены брамстеньги и изготовились спустить марсы, как на нас налетел жестокий ураган, с великой силой несясь чрез борт корабля, стоявший боком, тогда как морской прилив был с противоположной стороны; это до такой степени его накренило, что первая батарея очутилась в воде, а марсы наклонились до невозможности с них спуститься. Такой был мрак, что не было видно ни зги, а ветер так силен, что команда не доносилась до того, кому говорили, хотя становились по ветру.

Мои канаты полопались. Я бросил тотчас же другой якорь, канат которого подвергся той же участи, и меня потащило на песчаную банку, находившуюся лишь в ста саженях от меня, когда я бросил третий якорь, привязанный, по счастью, к старому шведскому канату, который устоял. К счастью, ураган стал скоро затихать, и мы провели всю ночь после события в окончании всех принятых предосторожностей, которые без проклятого черного дня{I} должны были быть взяты накануне. Во время этого шторма мы слышали сигнальные пушки, извещавшие о бедствии разных кораблей, а наутро увидели, что многие из них таскались на своих якорях, и они подверглись величайшим опасностям.

Через несколько дней мы получили приказание соединиться в реке Мидуэя, где, по крайней мере, не рисковали быть стащенными с якорей. Один из наших фрегатов, построенный в Архангельске, был до такой степени поврежден при этом урагане, что его ввели в один из доков Ширнесса. Находясь однажды в помянутой гавани и около этого фрегата, я увидел, что знакомый мне строитель все ходит вокруг него и, по-видимому, в крайнем недоумении. Я спросил его о причине. “Это одни из ваших фрегатов”, — отвечал он, — “ударившийся в последнюю бурю бортом о борт другого, при чем у него была отбита одна из боковых галерей. Но так как повеления адмиралтейства предписывают нам переменять и чинить лишь то, что совершенно негодно к употреблению, и так как галерея другого борта в хорошем состоянии, то я должен ее оставить в этом же положении. Но я, однако, предвижу затруднение: в исправлении той, которую надобно починить, так чтобы она была подобна другой, ибо она так плоха, что мы никак не сможем сделать такую же. Подобного рода работу мы называем: Country work, neither strong nor handsome{II}. Действительно, он испытал неудачи, и один бок этого фрегата оказался красивее другого; но так как обоих бортов за один раз видеть невозможно, то этот недостаток был незаметен глазам людей несведущих.

Хотя корабль мой и не нуждался в больших починках, но я не был ослеплен разницей, которая существовала в законченности столярной работы капитанских кают, между ним и английскими кораблями; их такелаж превосходил даже шведскую работу. Впрочем, у меня всегда лежало на сердце, что мой корабль не был обшит медью; я часто бывал принужден чистить его килевую часть и, несмотря на это, не мог придать ему той быстроты хода, к которой он был способен. Таким образом я пустил в ход все пружины, чтобы добиться этой милости от английского правительства, которая, конечно, нисколько не была для него обязательна. При посредничестве нашего посланника, адмирала Дункана, и даже вице-адмирала Ханыкова, я получил наконец приказ ввести мой корабль в Чатамский док, обшить его медью и устроить совершенно на английский образец. Правительство, умевшее ценить постройку славного Чапмана, потребовало, вместо всякого вознаграждения, съемки с него плана.

Я готовился отправиться в Чатам, как накануне нашего отъезда из Ширнесса замечен был запах дыма под палубой над второй батареею. Я тотчас же туда отправился и, путем розысков, мы открыли, что часть палубы над кухнею затлела и производила этот дым. Приказав потушить огонь на кухне, я пустил в ход все помпы, чтобы залить пространство между дном кухни и палубой, но лишь только начали их качать, как они попортились. Не имея тогда никакого средства к поливке водой этого места, я приказал срубить кухню. Помпы были худы, а топоры оказались не лучше, и вместо того, чтобы врезываться в дерево, они уступали твердости дуба. Тогда употребили железные рычаги, которыми разломали палубу и нашли, что все уже обуглилось. Успели, однако же, остановить распространение огня.

После этого маленького приключения я отплыл в Чатам. Экипаж мой был переведен на один из понтонов, корабль разоружен и введен в док; что касается до меня, я нанял квартиру в городе, сколь было возможно, поближе к эллингу, и явился к начальнику порта, известному под именем комиссионера. Это был флотский капитан, свыше восьмидесяти лет, по имени Проби{III}. Он принял меня хорошо и обещал отдать приказ, чтобы все требования мои удовлетворялись, и предложил мне всегда прямо обращаться к нему. Он прибавил, что принимает по вечерам, ежедневно, и что я буду у него приятным гостем. Проби был вдов уже с давнего времени, и семейство его состояло из двух сыновей, находившихся в отсутствии, и из четырех дочерей, из коих только две были замужем. Общество их было приятно, благодаря царившему в нем тону довольства. Девицы были музыкантши, младшая дочь более другой. Так как я очень любил музыку,