Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

Однако приблизилось начало работ на моем корабле; для моего употребления понадобилась шлюпка, так как привезенная мной из России не могла более служить. Меня спросили, какую я желаю и могу ли дать план. Воспользовавшись этим случаем, чтобы применить к делу мои теоретические сведения, я дал план шлюпки совершенно новой формы, которая с наименьшей неподатливостью соединяла бы наибольшую устойчивость. Я ее заимствовал из сочинений Ромма. Крутой выгиб фортимберса этой шлюпки был так значителен, что становилось трудным работникам приискать дерево, которое могло бы послужить на придание ему этой формы; однако англичане, охотники до усовершенствований и любопытствуя знать, что выйдет из моего плана, не унывали и добились до того, что его выполнили. В продолжение зимы шлюпка была отстроена совершенно так, как мне было угодно. Когда ее спустили, я ее попробовал на веслах в реке, сравнивая с другими шлюпками почти такой же величины, и к великому моему огорчению увидел, что это не теория Чапмана, ибо она не совсем согласовалась с практикой. Другие шлюпки на веслах шли быстрее. Однако, впоследствии я за моею шлюпкой признал драгоценные качества: стойкость ее была такова, что не имелось тех мачт, которых бы она не вынесла, вследствие чего, как на веслах, так и на парусах, при бурной погоде и при сильном морском волнении, она оставляла за собой все прочие суда таковой же величины. В нее не попадало ни капли воды; она взбегала на волны и спускалась с них с беспримерной легкостью.

Работы по кораблю подвигались вперед; его обшили медью; моя каюта и вся внутренность устроены были на английский образец. Я тотчас же сделал опыт с моим деривометром, приладив его к ахтерштевеню (stern-post) корабля; но, как я говорил, он испортился впоследствии, оставив во мне, однако, то убеждение, что с наибольшими предосторожностями его можно было бы устанавливать с пользой и прочностью.

Вскоре я имел случай восхититься совершенством, до которого в Англии доведено практическое искусство изготовления парусов. Когда я принял начальство над этим кораблем в России, я нашел на нем полный сбор шведских парусов, очень хорошо сделанных; когда пришлось заказывать на смену их другие в Ревельском порте, я велел смерить корабельные реи и для большей точности проверить другими лицами снятые мерки. Разность в них всегда оказывалась до того великой, что я уже более не знал, которой мерки придерживаться, и несмотря на все делаемые повторения по моему приказанию, никогда не мог добиться, чтобы они дважды сошлись. Что бы не ошибиться, по крайней мере, я приказал сделать паруса по самой большой мерке; поэтому, когда приступили к их испытанию, я был принужден таковые значительно поубавить, никогда не будучи в состоянии достигнуть того, чтобы придать им форму и совершенство прежних шведских парусов. Едва я успел выехать к устьям Мидуэя, как два парусные мастера, присланные от адмиралтейства, явились снять мерки с рей для укомплектования набора парусов. Я предложил им подождать, покуда корабль не будет расснащен и вытянут на берег; но они отвечали, что в этом нет необходимости, и что они могут снять мерки сию же минуту. И так они поднялись на реи и вскоре спустились с них, говоря, что они цели своей достигли. Когда работы по кораблю были окончены, и он готовился выйти из дока, я потребовал паруса. Мне отвечали, что они будут доставлены в ту минуту, когда корабль окажется в состоянии употреблять их. Так как я не имел обыкновения доверяться парусным мастерам, то все время опасался, чтобы мое путешествие не замедлилось вследствие переделок, которые, вероятно, придется делать. Но когда корабль вышел из дока и был оснащен, доставили паруса, и они были так правильно пригнаны, что не пришлось переменять ни на один дюйм; они установились еще лучше, нежели мои шведские паруса.

Восхищаясь порядками и работами англичан, я между прочим написал нашему посланнику, графу Воронцову, сердечно полюбившему меня: “… Находясь по счастью моему с кораблем шведским для исправления в порте не Российском, имею пред глазами ежедневное производство работ, касательных кораблестроения, и деятельно уже более еще, нежели умозрительно вижу, сколь далеко находимся мы со флотом своим от подобия исправного флота. При сем, когда читал я милостивое письмо вашего сиятельства, признаюсь, что забыл о том, что тут лестного было собственно для меня, когда представил себе пользу, которая бы произошла для отечества нашего от благораспоряжений, столь справедливо основанных, каковые вы предполагать изволите. Однако недолго я был в отсутствии от себя, как почувствовал опять, что, если цель старания и трудов, сверх собственного удовольствия, может иметь какое-либо достойное возмездие, то во мнение вашего сиятельства, благодаря благоприятствующему мне случаю, получил я оное в превосходнейшей степени. Я бы желал, чтобы все соотечественники мои способны были чувствовать разность, каковая бывает, ревность ли и счастье имеют относиться, а паче рассуждать с самим просвещением и благосклонностью, или хлопотать с нерешимостью, невежеством и часто упорством. Они бы одинакие чувства имели с моими теперь и благородство духа, сделавшись общим, успехи славы нашей были бы не мгновенны, натянуты и в начале, как часто бывает, но величественны, истинны, бессмертны{IV}…”.

Во время пребывания моего в Чатаме я продолжал посещать дом коменданта Проби, часто у него обедал и проводил здесь все мои вечера, будучи поощряем к тому знаками благорасположения ко мне всего семейства. Наконец, несмотря на все мое предубеждение против женитьбы, я почувствовал действительно, что мне весьма трудно будет расстаться с мисс Елизаветой Проби; я думал даже, что без нее не буду счастлив. Насколько я мог судить, как расположение отца, так и дочери казались мне весьма благоприятными. Открытие кампании приближалось, и мне скоро предстояло уехать из Чатама; времени терять было нечего. Поэтому за несколько дней ранее я написал к капитану Проби, прося у него руки его дочери. Я приберег этот шаг к концу моего пребывания, в каком-то предвидении, зная отвращение англичан от брачных союзов с иностранцами. Мне думалось, что если несмотря на все кажущиеся признаки, я получу отказ, то мне можно будет тотчас же покинуть Чатам и об этом более не поминать. Я не обманулся в моей предусмотрительности: на другой день моего признания я получил письмо, в котором капитан Проби говорил мне, что с удовольствием познакомясь со мной и отдавая справедливость моим качествам, он не