Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

на главах коронами в знак Нашей Императорской милости за верную и беспорочную его, Чичагова, службу; верхнее левое голубое с вооруженным Адмиральским кораблем; нижнее левое серебряное с положенным крестообразно рулем и якорем, на коих Лавровый венок, означающие начальство его над Морскими Нашими Силами в Балтийском море, а лавровый венок — одержанные над неприятелем знаменитые победы с употреблением и пленением многих неприятельских кораблей и фрегатов; нижнее правое голубое же с плывущим по воде серебряным китом, означающим плавание его с особливыми эскадрами в Северном океане и Ледяном море; щит увенчан обыкновенным дворянским шлемом, страусовыми перьями, намет на щит голубой, подложенный золотом.

Чего ради жалуем и позволяем помянутому Нашему адмиралу Василию Яковлевичу Чичагову вышеписанной дворянский герб во всех честных и пристойных случаях, в письмах, печатях, на домах и домовых вещах и везде, где честь его, другие случающиеся обстоятельства того потребуют, употреблять по своему изволению и рассуждению, так как и другие Нашей Империи дворяне оную вольность и преимущество имеют; и того ради всех чужестранных протектатов принцев и владетелей высоких областей, такоже графов, баронов, дворян и прочих чинов как всех обще, так и каждого особливо чрез сие дружелюбно просим, и от всякого по достоинству чина и состояния благоволительно и милостиво желаем помянутому Чичагову сие, от Нас всемилостивейше пожалованное и подтвержденное, преимущество в их государствах и областях благосклонно позволить, а Наших подданных, какого бы чина, достоинства и состояния оные ни были, сим всемилостивейше и накрепко повелеваем его, Чичагова, во вечные времена за Нашего Всероссийской Империи дворянина признавать и почитать, и ему в том також и в употреблении вышеозначенного дворянского герба, и во всех прочих, Нашему Всероссийской Империи дворянству от Нас всемилостивейше позволенных, правах, преимуществах и пользах предосуждения обид и препятствия отнюдь и ни под каким видом не чинить.

Для вящего же уверения Мы сию Нашу жалованную грамоту Нашею собственной рукой подписали и Государственной Нашею печатью укрепить повелели, в престольном Нашем граде Святого Петра, лета от Рождества Христова тысяча семьсот девяносто второго м-ца марта в четвертый день, Государствования же Нашего в тридесятое.

На подлинном подписано собственной ее Императорского Величества рукой так:

Екатерина.

Подписал Вице-Канцлер Граф Иван Остерман.”

ГЛАВА XXX

Царствование Императора Павла I. Кончина Императрицы Екатерины II. — Павел I. — Похороны Императрицы. — Граф Бобринский. — Упразднение Георгиевского и Владимирского крестов и преобразование. — Коронации. — Ордера Павла I. — Князь Суворов и Италианская война.

Конец этого года был роковым для России вследствие внезапной смерти Императрицы. Ей был тогда шестьдесят седьмой год. 5 ноября Императрица Екатерина встала, по своему обыкновению, между 6 и 7 часами утра; откушав кофе, принялась за обычные свои занятия, но вскоре увидели, что она удалилась в служебный покой, и так как по прошествии некоторого времени из него не выходила, то женщины из ее прислуги встревожились; действительно, войдя в ее кабинет, ее нашли на полу, пораженной апоплексическим ударом. Ее положили на постель, тревога распространилась по дворцу, появилась и врачебная помощь, но тщетно. Через несколько часов она испустила последний вздох среди плача и стенания своих слуг.

С некоторого времени Императрица слишком пополнела, впрочем, у нее иного недуга не было, кроме случайной опухоли ног, на которых появилась недавно какая-то сыпь. Она сначала пренебрегла действительными лекарствами, которые могла бы ей дать медицина, потому что она мало верила в это гадательное искусство. Однако, так как эта сыпь ей надоела, что она часто говорила своему медику доктору Роджерсону, что ему следовало бы укрепить ей ноги и избавить ее от этой сыпи. Он отказался, потому что знал сидячий образ жизни, который вела Императрица, полагал, что этот исход, явленный самой природой, будет благоприятствовать ее здоровью.

Случилось по несчастью, что один грек по имени Ламбро Каччиони[365] прибыл в это время в Петербург{I}. Он отличился в турецкую войну и был принят Императрицей по заслугам. Раз, вечером, когда зашла речь о здоровье, а потом о болезнях ног, он рассказал, что вылечил сыпь, употребляя соленую воду. Тогда Императрица, тайком от своего медика, приказала привезти воды из Северного моря и делала из нее частые ножные ванны, они произвели желаемое действие и, как мне говорил впоследствии доктор Роджерсон, вероятно вызвали апоплексический удар.

Едва прошло несколько часов со времени кончины Екатерины II, как Император Павел принялся за дело разрушения.

Натуру Павла можно объяснить лишь его деяниями, ибо в истории она беспримерна, и трудно было бы приискать выражения, чтобы ее определить.

Исполненный маниями, он, кроме того, подвержен был запальчивости, доходившей иногда до бешенства. Эти склонности затихали лишь в те минуты, которые можно назвать явными, и, скрытые иногда под формами, данными ему заботливым воспоминанием, они прорывались внезапно, когда того наименее ожидали вследствие ничтожно малых или презренных причин. Он видел преступления в самых невинных поступках, и эти мнимые поступки служили предлогом к его запальчивости.

Мы уже рассказывали, отвечая клеветникам Императрицы Екатерины, о средствах, ею принятых к обузданию наклонностей ее сына; каким образом, полагая, что он уже достиг возраста, в котором его можно посвятить в таинства политических и государственных дел, она пыталась приобщить его к своим работам и со столь малым успехом, что, как говорил статс-секретарь Императрицы князь Безбородко, присутствовавший при этих заседаниях, никогда ни Императрица, ни он не могли ничего дать ему понять, и цесаревич разумел все навыворот. Тогда мы увидели, что она решилась предоставить его себе самому, надеясь по крайней мере смягчить его и, зная его большую страсть к упражнениям военным, дозволила ему сформировать несколько батальонов, которым он производил учения, одев их по своему усмотрению, и с помощью которых он поработил империю, разделив ее между ними.

Таким образом, в несколько часов он отбросил Россию за несколько веков назад. Дворец, в каком помещался один из самых блестящих европейских дворов, был превращен в кордегардию, и когда благодетельный гений, единый охранитель общественной безопасности, испустил последний вздох, вся нация снова погрузилась в апатию рабства. Выразив свое удовольствие по поводу кончины матери пожалованием голубой ленты Н. Зубову, который привез ему известие о ней, Император стал преследовать особ таких, которые были к ней привязаны. Будучи слишком робок, чтобы на что-либо решиться при ее жизни, он не посовестился оскорбить ее память. Говорили, будто Людовик XI, услышав о смерти своего отца, на радостях позабыл дать приказание о его похоронах. Павел лишил останки своей матери почестей, им подобавших, чтобы заняться лишь отрытием из могилы Петра III, погребенного в Невской лавре 34