Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

года тому назад. Он нашел в могиле только ботфорты и пыль. Павел приказал покрыть все это немецким мундиром и с великой пышностью перенести во дворец, где останки поставили на великолепный катафалк, на почетном месте, тогда как тело Императрицы выставлено было в виде принадлежности побочной. Вокруг собрались все хорошо или дурно служившие при покойнике Петре III. Император приказал одеть их в немецкий мундир того времени и принудил графа Алексея Орлова присутствовать при этой церемонии. Носился слух, будто Алексей Орлов должен был подвергнуться обезглавлению среди церемонии, но пожилая девица Нелидова[366], друг Павла, имела настолько власти, чтобы отговорить его от начинания своего царствования этим убийством. Цель его заключалась в том, чтобы пробудить не только в памяти русских, но и всей Европы, ошибочное и неблагосклонное понятие о той, которая восшествием своим на престол избавила Россию от царствования, запятнанного разгульством, и столь славно оправдала это похищение власти, если уже непременно хотят употребить это слово.

Меня уверяли, что по прочтении письма Алексея Орлова, найденного графом Безбородко между бумагами Императрицы, Император Павел перекрестился, благодаря Бога за то, что он даровал ему это доказательство того, что она никогда не давала приказания о смерти Петра III, но возможно, что в это время оно еще не было ему известно.

Узаконив таким образом самые оскорбительные подозрения насчет своей матери, он захотел выставить напоказ ее слабости. У нее был сын, которого звали графом Бобринским[367]. Воспитание он получил в кадетском корпусе, основанном Ею для армии, но так мало оказал успехов в своем учении, что Она отправила его путешествовать; и от этого не было большой пользы, и по его возвращении он оказался до того лишенным дарований, которые надеялась найти в нем ее материнская нежность, и до такой степени преданным распутству, что Императрице было совестно дать ему какую-либо должность. Поэтому она ограничилась доставлением ему средств жить прилично во внутренних губерниях Империи. Император Павел заблагорассудил, однако, признать его всенародно своим братом и пожаловать ему обширные имения.

Не довольствуясь этим главным мщением, он доставил себе еще маленькое удовольствие в упразднении Георгиевского и Владимирского орденов[368], ею учрежденных. Он наказывал даже за недостаток

Император Павел I

знаков уважения, коих, как он думал, был предметом еще в бытность свою великим князем. Были примеры заключения людей в тюрьму за то, что они несколько лет тому назад не поклонились ему при встрече на гулянье. Он объявил преступниками всех носивших круглые шляпы, жилеты, жабо, сапоги с отворотами и гражданские платья с откидными воротниками. Надлежало, чтобы весь свет нарядился на старинный немецкий лад, то есть чтобы носили треуголки, камзолы с полами, кафтаны со стоячими воротниками и ботфорты. Здесь уместно сказать, что примеры отцов утрачиваются для сыновей, ибо он не довольствовался, подобно Петру III, онемечением армии, но захотел онемечить всю нацию, самые экипажи, кучера и лошади должны были подвергнуться этой реформе. Не смели употреблять маленьких карет и русской упряжки. Полиция целый день гонялась за круглыми шляпами, которые он приказал срывать с прохожих и приколачивать гвоздями к фанерным столбам, в виде пародии на французскую революцию, вешавшую людей на фонарях. Его агенты с ножами в руках бросались на всех, у которых наряд оказывался в разладе с новой Императорской системой: у одних они срезывали воротники на кафтанах, у других жабо, у третьих сапожные отвороты.

В минуту кончины Императрицы, я, по болезни, не выходил из комнаты, и когда ко мне приехали морские офицеры, то я их узнать не мог, до такой степени их изменил новый наряд. Прежний морской мундир был заменен зеленым, прусского покроя времен Фридриха; ботфорты, шпага на портупее через плечо, трость и перчатки с крагами дополняли это одеяние.

Андреевский крест в средине звезды был заменен двуглавым орлом, почти похожим на прусского черного орла. Он в то же время объявил, что эта замена будет иметь место лишь для кавалеров, им пожалованных, отличие, лестное для тех, кои получили эту почесть от Екатерины II. Затем ему вздумалось жаловать ордена духовенству, классу людей, утверждающему, по крайней мере, что он отрекается от тщеславия мирского. С.-Петербургский митрополит поэтому получил орден св. Андрея, но дабы напомнить своим подданным, что Император — глава Церкви, он вознамерился сам служить обедню. Великого труда стоило отговорить его от подобного фарса.

После этих мер первой необходимости он стал думать о своем короновании. Новый двор, дипломатический корпус, военные, преданные ему и все те, которым его воцарение принесло выгоды, отправились в Москву. Один из статс-секретарей Нелединский[369] со своими адъютантами, сопутствовавший Императору в этой поездке, рассказывали мне, что он по временам приказывал делать остановки, дабы составить указ с выговорами или губернатору, или кому-либо из подчиненных, относительно состояния дорог, мостов и проч. При одном из подобных случаев он приказал позвать Нелединского и, взмахнув рукой из дверей кареты, сказал ему: “Видите, вы, это там? Напишите указ по этому предмету”. Тот остался в великом недоумении, что же это был за предмет, на который ему указал Император. Поэтому он весьма осторожно написал неясный выговор губернатору, Император, прибыв поздно на ночлег, также очень торопился выехать на следующий день, так что, когда новые поводы к выговорам изгладили воспоминания, выраженные накануне, то Нелединский и не позаботился напомнить о нем.

Коронование происходило среди азиатской пышности и сопровождалось многими празднованиями. Замечательнейшим из них был праздник, данный графом Шереметьевым[370] в его загородном доме. Дорога, которая вела к нему, была декорирована и иллюминована на протяжении нескольких верст, равно как и дворец. Внутри дома столы, отягощенные золотой и серебряной посудой, представили многочисленным гостям, которые могли разместиться соответственно их достоинствам, все изысканнейшие произведения России и чужих краев.

До возвращения своего в Петербург, Император установил порядок престолонаследия и акт об оном приказал положить в Московский (Успенский) Собор.

В отсутствии Павла Петербургский губернатор[371] не мог придумать приятнейшего для него сюрприза, как приказав окрасить общественные здания и будки часовых белой и черной красками, в клетку, как это принято в Пруссии. Столь нежная внимательность много способствовала упрочению за ним благосклонности Государя.

Известно, что Петр I приводил в исполнение свои реформы ударами топора; Павел не знал других способов, кроме ордеров (дневных приказов) и повелений полиции. Вот несколько образцов его ордеров с приложением заметок для облегчения уразумения читателю.

Ордер 1 декабря 1797 г.

“Государь Император делает примечание военному губернатору С. Петербургскому, чтобы более было учтивости на улицах.”

Ордер