Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

Когда вследствие этого любезного сообщения, сделанного государю-брату Австрийскому, Суворов начал свое движение, чтобы приблизиться к России, казалось, что Император Павел хотел излить на него гнев свой на Императора Австрийского, но устрашенный его дарованиями и репутацией фельдмаршала, и не смея порицать его явно, он приказал объявить 20 марта следующий ордер:

Марта 20.

“Вопреки Высочайше изданного устава, генералиссимус, князь Италийский имел при корпусе своем, по старому обычаю, непременного дежурного генерала, что и дается на замечание всей армии.”

Действительно, во все продолжение кампании Суворов удержал при себе дежурного генерала, Багратиона[383], которого очень уважал, но Император этому не противоречил, и лишь по окончании кампании он вздумал осуждать действия фельдмаршала.

Ордер 22 марта

“Его Императорское Величество с крайним неудовольствием замечает по возвращающимся полкам, сколь мало господа инструкторы и шефы прилагали старания к сохранению службы в том порядке, как Его Императорскому Величеству угодно, и следственно видит, сколько мало усердствовали в исполнении Его воли и службы.”

Одев свои войска, Его Величество занялся их поощрением и обучением генералов ремеслу. Для этого он объявил следующие ордера:

Ордер 9 августа 1800 г.

“Его Императорское Величество, заметя из бывшего сего дня маневра неисполнение Финляндской инспекции по данной им диспозиции и, что левая колонна пришед гораздо прежде правой на назначенное место, дожидаясь оной, стоя повзводно, под огнем неприятеля, не прикрыв себя кавалерией и егерями, как то ей предписано было, и что в ретираде эскадронов мимо фрунта, один батальон выстрелил по своей кавалерии, за что делая выговор генерал-лейтенанту князю Горчакову 1-му объявляет, что конечно таковое же неисполнение и оплошность генералов были причиной потерянных сражений в Швейцарии и Голландии.”

10 августа

“Шеф егерского полка генерал майор Михельсон 2-ой, за совершенное незнание должности, за глупость, как недостойный звания исключается из службы. Его Императорское Величество дает на замечание генералам инспекции финляндской, что видели они сами, сколь они далеки и от того даже, чтоб быть им генералами посредственными, и что когда они будут таковыми, то, конечно, везде и всеми будут биты.”

После всех славных успехов Суворова в Италии и после наград, полученных им от Императора Павла, каковыми были княжеский титул и прозвище Италийского, нельзя было приписать ничему другому, кроме умопомешательства, все гонения, которыми он его подверг.

К довершению всего, по его возвращению в Россию, Император не хотел его видеть и, так сказать, заставил его умереть от унижения и огорчения. Поэтому-то в последние свои минуты Суворов и дал сыну своему[384] следующие наставления: “Люби Бога, сын мой, и будь верен своему Государю даже и тогда, если бы он был сумасшедший”.

Этот великий полководец был погребен не с большею церемонией, как простой воин. Император, не желая оказать ему почести присутствием своим на его похоронах, полюбопытствовал, однако же, видеть, какое действие они произведут на публику. Он отправился инкогнито и с чувством оскорбления увидел, что вместо опустелой улицы, как это случалось в часы его прогулок, балконы, слуховые окна, самые кровли были унизаны и покрыты зрителями повсюду, где должно было проходить шествие.

До выноса тела Суворова, усомнились, может ли пройти балдахин сквозь двери комнаты, в которой оно было выставлено, но солдаты, которые должны были его нести, услыхав это, воскликнули: “Мы с ним проходили повсюду, можем еще и здесь пройти в последний раз”. Тело его было погребено в церкви Невской Лавры, под единственной надписью: “Суворов”[385]. Этого было достаточно.

Фельдмаршал был весьма образован, знал или понимал много языков и изучал все, что имеет отношение к военному искусству и истории народов. Знание характера русских, которым он обладал, привело его к той вере, что некоторое чудачество может производить на их ум более впечатления, нежели просвещение и истинная наука. С того времени он выказывал некоторые странности, отличавшие его от прочих генералов. Но во всех его шутовских выходках находили всегда тайную цель. Говорили ли при нем о каком-нибудь военном событии, об ошибках какого-либо генерала, он спрашивал рассказчика, был ли он там, и на отрицательный ответ прибавлял: “Жаль, ибо без сомнения дело произошло бы совершенно иначе”. Его набожность, благословения, которые он раздавал, и другие кривлянья, привлекали ему доверие солдат. Образ жизни его был самый простой: он обедал в 8 часов утра, вставая с постели, приказывал обливать себя холодной водой, что возложено было на его камердинера; волей-неволей, не обращая внимание ни на мольбы, ни на приказания его барина, напротив, если бы он тронулся с места, то слуга мог подвергнуться наказанию. С этим же самым камердинером он советовался о своем лечении, спросив мнения у своего доктора, но следовал совету первого, чтобы доказать, сколь мало доверял действию лекарств.

Как полководец, он полагал искусство военное в том, чтобы “давать сражение там, где хочешь и когда хочешь”. Когда он прибыл к Австрийской армии, чтобы принять предводительство над нею, ему представили план кампании, составленный гофкригсратом, дабы он сказал о нем свое мнение. Между прочими главными и мелочными вещами в нем предложено было начать действие на Эчи и окончить их на Адде. Суворов, по прочтении этих инструкций, написал в конце последней страницы: “Начну кампанию на Эчи, а окончу ее, как Богу будет угодно, где Бог приведет!” Известно, как он сдержал слово, он отвоевал Италию в несколько месяцев, победоносно дрался с лучшими войсками и искуснейшими полководцами Европы.

Однако повеления гофкригсрата чрезвычайно стесняли его в действиях, заставляя разбрасывать свои войска по частям, что препятствовало полному успеху, которого он без этого вмешательства достиг бы несомненно.

Однажды, разговаривая с начальником австрийского главного штаба, слывшего за весьма сведущего в военном деле, Суворов сказал ему: “Вы очень учены, сударь мой, а я — невежда, сообщите мне кой-какие сведения о походах Аннибала”, и он принялся задавать ему разного рода вопросы о поприще этого великого полководца. Начальник главного штаба отвечал как только мог лучше, но Суворов продолжал делать вид, что хочет просветиться, начал предъявлять возражения столь неожиданные и замечания столь новые, что тот пришел в смущение и принужден был признаться, что ученик знает поболее учителя.

Как человек военный, он требовал от своих солдат слепого повиновения, и вообще, если отдавал приказ, то следовало исполнять его немедленно; задавал ли вопрос, то ответ не должен был заставлять ждать себя. Однажды, желая испытать послушание своих солдат, он назначил большой смотр в самую отвратительную погоду; к концу смотра люди промокли и на уменьшение дождя не только не было ни малейшей надежды, но