Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

В день, назначенный для сего парада, все войска столицы были под ружьем, образуя шпалеры по протяжению пути. Литта вместе с товарищем, данным ему для церемонии, был в золоченой карете и сопровождаемый многими другими. Это шутовское шествие прошло через город на смех публике.

“Смотрите-ка, — говорил народ, — этот барин хочет нас уверить, что приехал с Мальты, а сам проживает здесь уже двадцать лет”.

По прибытии шествия во дворец Государь вырядился в мальтийский костюм не во всей его чистоте, но с некоторой примесью старинного прусского, и время от времени в него облекался. На нем поверх мундира был надет род далматика, спускавшегося по колена, шпага была пристегнута по прусскому образцу.

Насколько образование подвинулось вперед при Павле I, можно судить по следующему. Один знакомый мне цензор дал мне прочесть заключения о двух книгах, и я списал эти приговоры, как любопытные документы. Разбирали: 1) Книгу Энциклопедический словарь (на иностранном языке). Заключение цензора: “На стр. 410 дерзкое сравнение человека с Богом: “Tu m’a fait libre comme Toi”{I}, на стр. 467 открытие потаенных и легких отрав — вредно, ежели дойдет до сведения людей злобных. На стр. 474 употребление казней в Англии и Германии и других государствах порочат. От стр. 355 до 414 описание причин французской революции, с обвинением короля-страдальца, многих его министров по нынешнему вкусу. На стр. 493–494, говоря неправду о России, может возбудить любопытных к чтению. На стр. 425 выражения, токмо нынешним французам свойственные. На стр. 531 чудное воображение о блаженстве Франции и о переселении душ умерших их владык.” 2) Книга Коцебу: “Дитя любви”[390]. Заключение цензора: “что токмо дети незаконнорожденные суть дети любви, что несправедливо и неблагопристойно, а потому и самый титул соблазнителен”.

Император Павел запретил впускать в Россию сочинения Вольтера.

Жизнь моя проходила между моряков в Кронштадте, и я много занимался, будучи очень доволен тем, что нахожусь вдали от столицы и от насилий, оказываемых там сиюминутно. Дружба моя с молодым Грейгом много утешала меня; свободные мои часы были посвящены переписке с дорогим моим покровителем, графом Семеном Романовичем Воронцовым{II}.

Так проходило время до решения Императора произвести маневры флоту под личным своим начальствованием. Отец мой был назначен к командованию всем флотом, который в прошедшее лето должен был маневрировать в присутствии Императора. Он намеревался сесть на яхту в Кронштадте и совершить плавание до Ревеля. Назначение моего отца сопровождалось инструкциями, которые Кушелев, начавший службу у адмирала, счел долгом дать ему; они были до того мелочные и нелепые, что мой отец ни за что не хотел командовать. Поэтому он написал Императору, что так как его преклонные лета и здоровье не дозволяют ему взять назначения на себя, то он и подает в отставку{III}.

На другой день появился ордер, и в нем между прочими именами субалтерн-офицеров[391], уволенных в отставку, значилось имя моего отца. К великому моему огорчению, я не имел достаточных причин, чтобы решиться на то же самое, и был принужден совершить кампанию на моем “Ратвизане”, которого экипаж, равно как и офицеры, были замещены людьми, мне неизвестными и принадлежвшими к кушелевской партии. Я не понимал причины, и это очень удивило меня. Начальник Кронштадтского порта, никогда не служивший на море, был назначен на место моего отца. Впрочем, флотом командовал Его Императорское Величество под управлением Кушелева.

Когда все было готово, мы стали на рейде. Император, подняв флаг на своей яхте, оказался принужденным стоять на месте, в течение четырех дней по случаю бурной погоды и противного ветра. Он и все его семейство жестоко страдали от морской болезни, это заставило его сказать, что так как ветер дует от Ревеля, то на этот год он удовольствуется производством некоторых маневров пред Кронштадтом, но на будущий год начнет с того, что отправится в Ревель, чтобы оттуда возвратиться в Кронштадт с попутным ветром. Как будто на Балтийском море существуют постоянные ветры.

Лишь только ветер немного поутих, флот начал маневрировать по сигналам с Императорской яхты. Вследствие недостатка места и необходимой опытности для производства больших маневров и после поворотов направо и налево, в течение нескольких часов, возвратились на якорную стоянку{IV}.

Таково было употребление, сделанное Павлом из флота, стоящего громадных затрат. Было тут более пятидесяти судов всех величин, загруженных и снабженных провиантом на этот случай.

Он предполагал повторить подобный маневр и на следующий год, если бы не припадки тошноты, вероятно, принял бы за правило производить эволюции на море столь же часто, как и на сухом пути. Можно судить и о бесполезных издержках, которые они повлекли бы за собой.

Я отписал адмиралу Пущину, что здоровье мое не дозволяет мне оставаться на корабле, и отправился на дачу одного из моих друзей в окрестностях Кронштадта. Как только Император узнал об этом, то пришел в ярость и немедленно послал главного начальника флота и морского генерал-штаб-доктора освидетельствовать меня и отдать ему отчет о состоянии моего здоровья. Эти оба посланные, в былые времена друзья нашего семейства, были, по-видимому, расположены не скрывать истины от Императора, и хотя я лег в постель, доктор признал мою болезнь притворной. Но мой постоянный доктор постарался уверить его, что хотя в данную минуту, по-видимому, нет лихорадки, то, конечно, была очень сильная ночью. В этом смысле написан был рапорт Императору, и я отделался одним этим визитом.

Вместо того, чтобы ради приличия умолчать об этих столь замечательных маневрах, Шишков, пожалованный в генерал-адъютанты, восчувствовал такую любовь к Императору, что написал целую книгу: “Журнал кампании 1797 года во время командования флотом Императором Павлом I, веденный на фрегате “Эммануил”, генерал-адъютантом Шишковым” и преподнес ее Государю. В предисловии было сказано: “в начале века сего Балтийское море видело Петра Великого, а ныне, в конце оного, насладилось оно зрением Великого правнука его”.

Таким образом, Шишков достиг, чего хотел и опередил меня. Признаюсь, что я почувствовал себя обиженным, что не только он, но и многие другие опередили меня ни за что, ни про что. Не скажу, чтобы самолюбие мое от того страдало, ибо все пребывало в том же порядке вещей, как и прежде, то есть, что они остались менее сведущи, менее просвещены, а следовательно, менее полезны службе, чем я, но честь моя задета была за живое, честь, которой я никогда не играл и над которой никому не позволял