Записки адмирала Чичагова, заключающие то, что он видел и что, по его мнению, знал - Павел Васильевич Чичагов

мог отказать мне в своем уважении и в своей дружбе, но что он весьма далек от желания когда-либо заключать родственный союз с иностранцем и, вследствие того, не может дать своего согласия на мое предложение. Как мне не было досадно, я в глубине души не мог осудить образ мыслей человека свободного, отказывавшегося подвергнуть дочь свою превратностям, ожидавшим нас со смертью Императрицы. Я тем менее хулил его за это, что и сам на его месте поступил бы точно так же. Мисс Елизавета Проби не была согласна с отцом в принципах политических; далее увидим, каким испытаниям подверглась она за то, что не соображалась с ними.

Капитан Проби, опасаясь, чтобы его дочь не приняла решения, противного его воле, прибавил в своей духовной, что в случае выхода ее замуж за иностранца, он отнимет ее часть от небольшого состояния, завещаемого детям. Старший его сын, равно как и одна из дочерей, бывшая за адмиралом Пиготтом, только одни и выполнили эту статью духовного завещания их отца; другие возвратили их младшей сестре ее долю. Отказавшие ей в оной, поступили более по принципу и убеждению, нежели ради корысти.

Я готовился к отъезду из Чатама, как явилась ко мне моя квартирная хозяйка. Она была нянькой детей капитана Проби, потом вышла замуж и стала владелицей занимаемого мной дома, не переставая быть доверенной особой девиц. В эту минуту она пришла ко мне отдать отчет в том, что происходило в семействе со времени прекращения моих посещений. Отец безжалостно отверг все мольбы мисс Елизаветы, равно как и ходатайство ее обеих сестер. “Но мисс еще не совсем сдалась на доводы отца”, — сказала она мне.

В то же время она передала мне от нее музыку и слова итальянской арии, часто мной слышанной в ее пении, и которую я у нее просил.

Развернув свиток и пробегая слова, я увидел, что слово “постоянство” (constanza) дважды подчеркнуто. Длинное письмо с признанием по всей форме не высказало бы мне так много с большей приятностью и деликатностью. Тогда я спросил мистрисс Дидгам, так звалась моя хозяйка, возьмет ли она на себя передачу письма от меня к мисс Елизавете. Она согласилась, и я написал письмо, в котором выразил всю мою страсть и постоянство, с которым решился неуклонно стремиться к моей цели, если смею льститься надеждой, что мне отплатят взаимностью. По прошествии некоторого времени и уже вдали от Чатама, я получил ответ, в котором мисс Елизавета уверяла меня, что чувства ее решительно те же, что и мои, что она навсегда сохранит их и надеется получать вести от меня при посредничестве особы, передавшей ей мое письмо. Я уже сказал, что капитану Проби было более восьмидесяти лет; при этом он страдал одышкой, сопровождаемой припадками, которые угрожали его жизни. Так я думал, не желая ему смерти, что она не замедлит по естественному порядку вещей, и что испытание, которому он подверг нас, не будет продолжительно.

При этом положении дел я не хотел оставаться в Англии, чтобы не находиться вблизи Чатама при невозможности бывать там. Впрочем, со времени моего письма к капитану Проби мисс Елизавета более не выезжала из дому. Я встречал только ее сестер, бывших истолковательницами наших чувств и наших страданий. Я избегал во время этой кампании приставать к какой либо гавани, даже в Ширнессе, и всегда преимущественно отправлялся в Ярмут, или в другие отдаленные порты.

Мой корабль, после обшивки его медью, вооруженный и оснащенный с возможным тщанием, сделался лучшим во флоте ходоком на парусах. Когда был вопрос о погоне, я видал, по большей части, что выкидывали мой сигнал, и летел вперед; но воспоминание о Чатаме нарушало все мои удовольствия, и я жил лишь надеждой, что желания мои когда-нибудь совершатся.

Во время крейсирования перед Текселем мы увидели прибывший из Портсмута линейный корабль под начальством капитана Торнборо, посланный на подкрепление флота адмирала Дункана.

Дисциплина, порядок и совершенство в маневрировании даже в Англии зависят от различных мест стоянок, в которых флоты бывают употребляемы. Этот корабль, прибывший со стоянки в Портсмуте, показался нам сначала уступающим по достоинству нашим, ибо мы могли судить о нем лишь по маневрированиям, совершаемым обыкновенно, каковы: забирание рифов, уборка и распускание нескольких парусов; в этом отношении он всегда отставал от кораблей нашей эскадры. Но однажды, при довольно сильном ветре, когда на всем флоте рифы были забраны на марс-стеньгах, а брамстеньги спущены, усмотрено было в отдалении несколько больших судов. Адмирал дал сигнал к погоне этому кораблю и двум фрегатам, лучшим во флоте ходокам на парусах. Фрегаты еще не успели спустить рифы и поднять брамстеньги, как капитан Торнборо, к великому нашему удивлению, их уже поднял. Когда впоследствии я его увидел, то спросил, почему это он забавлялся, мистифицируя нас, дав нам о себе мнение менее выгодное, нежели он заслуживал.

“Потому, — отвечал он, — что у нас на стоянке в Портсмуте мы немножко пренебрегали этими рутинными и парадными маневрами, приберегая себя для лучших оказий; но поверьте мне, если вам когда-нибудь случится видеть флот под командой лорда Сент-Винцента перед Кадиксом, вы найдете между отчетливостью его маневров и моих, ту же самую разницу, какая существует между моими и вашими”.

Трудно было бы определить границу этому совершенству. Я увидел также во внутренности корабля Торнборо множество предметов, служащих к упреждению или к исправлению несчастных случаев, могущих постигнуть корабль вследствие бурь или сражений, и узнал впоследствии, что действительно, когда один из наших лучших кораблей Северного моря, под начальством старого английского капитана, отправился на присоединение к флоту лорда Сент-Винцента, адмирал сказал ему:

“Вижу, что ваш корабль не на достаточной высоте маневрирования с моим флотом. Нужно, чтобы через восемь дней вы были таковы, как другие”.

Однако, так как к назначенному сроку лорд Сент-Винцент увидел, что цель его не достигнута, он сменил капитана и послал на корабль одного из своих лейтенантов, чтобы принять от него команду. Через восемь дней корабль был достоин остального флота, а капитан снова занял свою должность.

Столь важное и последнее для меня пребывание в 1796 году в Англии оставило по себе еще чрезвычайно дорогое воспоминание о знакомстве с молодым Грейгом — сыном знаменитого адмирала[361]. Однажды он прибыл ко мне на корабль с письмом от графа Воронцова, и так как находился уже в морской службе, то и был определен ко мне под команду. С тех пор между нами возгорелась теснейшая дружба, которая продолжалась