Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

— годков с трех он рос у нас, рос на равных с нашими детьми — Ириной и Андреем… Наверное, тогда другого выхода не было, а может, времена были другие, а может, что Виктор Петрович сам рос сиротой и решил себе: пусть лучше в бедноте, да в семье растет парнишка, чем в детском доме…

Я как бы отошла от постигшего нас горя, но частично рассказывала об осиротевших наших внуках, без которых нам теперь жизнь свою трудно представить. А дочь так жалко, так жалко!.. Мы никак не можем примириться со смертью дочери своей Ирины. Это уже вторую дочь мы похоронили, но та была маленьким шестимесячным ангелочком, уморенным нами голодом, и в нас живет вечная вина перед нею. А Ирина… Нас утешали и утешают, но нам не нужны эти утешения, нам нужна наша дочь, детям, нашим осиротевшим внукам, нужна мама… Пусть бы нам было еще хуже, но чтоб была жива она, но ее нигде среди живых нет… И Виктор Петрович, когда мы съездили на кладбище, приехали домой, сели обедать и помянуть, горько заплакал: никогда, говорит не думал о своем возрасте, а теперь сожалею горько, что так много нам лет и так малы наши внуки…

* * *

Но я должна сказать, когда пишу о смерти дочери Ирины, об осиротевших наших внуках, должна сказать и поблагодарить всем своим сердцем милых и добрых людей, которые нас не оставили тогда, в такое для нас горькое и трудное время, которые не оставляют и сейчас, когда случается крайняя минута.

Я благодарю Эмму Константиновну Родичеву и Галину Николаевну Романову, Галину Николаевну Краснобровкину — сестрицу Виктора Петровича, Зинаиду Иосифовну Зорькину-Дееву, Ольгу Семеновну Денисову, Надежду Борисовну Козлову, Нину Ефимовну Пашкову и Наталью Ильиничну Ермакову, вернувшую меня к жизни после клинической смерти, и уж не говорю о постоянной неизменной ее помощи, как и Ольги Семеновны, и о многих замечательных, душевных людях, которые не оставляли и не оставляют нас в трудное время.

Особенно готова бесконечно благодарить Валентину Михайловну Ярошевскую, которая столько для нас делала и делает.

А познакомились мы с нею престранным образом: приехала она к нам — ей надо для музея фотографии, книги и многое-многое — для выставки, посвященной предстоящему юбилею Виктора Петровича. А мы так долго, с такой нерешительностью, опаской и нездоровьем Виктора Петровича все-таки собираемся в путь — уехать от юбилейного шума, побыть с детьми и внуками, повидавшись перед этим, по ходу пути (я об этом уже писала), с друзьями в Свердловске и Нижнем Тагиле. В Чусовом посетили родные могилы и прибыли в Пермь, где прожили много лет после Чусового, и там Виктора Петровича уже караулила тяжелейшая болезнь. Мне надо быть связанной и с врачами, чтоб в дорогу взять необходимые лекарства, собраться самим и все предусмотреть насколько возможно — мечусь в тревоге и спешке, и тут вот, именно в этот момент появилась Валентина Михайловна, которой тоже нужна моя помощь… Я спрашиваю: «Где же вы раньше-то были?» — «Стеснялась». — «Вы?! Нас?!» — «Да, просила-уговаривала Владимира Алексеевича Зеленова поспособствовать нашему знакомству и деловому контакту…» Тут уж я рассвирепела, а она взмолилась: мол, за что вы меня так не любите?..

Что было, то было, не сразу наши отношения сложились, но в самое трудное, самое сложное, безвыходное для нас время она первая пришла к нам, помогла, чем могла и, сверх того, помогает по сию пору, и мне бы сказать о ней нежные, благодарные слова, но таких слов, таких… что могли все выразить и определить, у меня нет, а на каждое мое к ней «Большое спасибо», — только отмахнется и скажет, ну чего вы на самом-то деле? Я делаю для вас то, чего не успела сделать для мамы… И этим убедила навсегда, и нам, чем дальше, тем невозможней без нее, особенно после постигшего нас убийственного горя и когда внуки остались с нами. И чего уж ей стоило выдержать наше состояние, когда мы пытались пристроить свое горе и то определяли детей к родному дяде, то забирали обратно… Она и для них, особенно для внука Вити, который после переезда к нам месяца два молчал, замкнулся в себе, — только она смогла его «разговорить», освободить от этой оглушающей несправедливости и судьбы, выпавшей на его долю, во многом повторяющую судьбу деда, Виктора Петровича. О ее отношении, нет, участии в жизни, учебе и многом-многом другом, что касается детей, я уж не говорю о себе, можно было бы рассказывать долго и много, но все, что она делает и от чего нам легче жить, — делает это столь ненавязчиво, незаметно и столь естественно, что никому не придет в голову не то, чтоб как-то упрекнуть ее, мол, «вписывается» то и дело в жизнь людей, нас, значит, но, думаю, даже мысль такая не посетит, если человек тот нормальный и если он — человек вообще.

Я не сказала ничего о нашей давней знакомой, ближе чем родной, которую все наши знакомые и друзья, познакомившись с нею, сразу полюбили, прониклись глубоким уважением, восхитились и продолжают восхищаться ее женским чутьем, самоотверженностью, приспособленностью к жизни даже в самом трудном и тяжелом ее проявлении, о том, какая она мастерица на всякое дело, за какое бы ни бралась. Для нее не существует ни понятия, ни слова — «я не умею или я не могу»! Я говорю о заслуженной артистке РСФСР Тамаре Александровне Четниковой. Я, к сожалению, вернее мы с Виктором Петровичем, не в состоянии здесь сказать обо всех, кто нам был и есть верен, предан и надежен. Но всех сердечно благодарим во веки веков!

* * *

Когда вспоминаю о своем творческом вечере как писательницы, о том волнении, которое до последнего момента — до начала его — переживала и пережила, — вспоминаю теперь, по прошествии времени, со светлой печалью и радостью. Радостью оттого, что так много присутствовало в зале читателей моих и, конечно же, Виктора Петровича. Я не сразу дала согласие, поскольку думала, что не все, так большинство придут посмотреть на жену Астафьева, будут спрашивать: тяжело ли быть женой писателя, да такого? Сколько раз замужем и прочее…

Напрасно думала, ничего такого не было. В одной записке был вопрос: «Описал ли вас Виктор Петрович в своих произведениях?» Ответила, что пока нет, разве что когда ему писать станет вовсе не о чем, тогда… Спросили, какой общественной деятельностью я занимаюсь? Вернее, занимаюсь ли? Я ответила: «А чем же