Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

как бы книжный шкаф. Поля играет в куклы, их у нее уже четыре. Придет из садика, вытащит из-под раскладушки чемодан и стелет для них постель, укладывает спать. Вчера вон всех кукол выкупала в нарядах… Витя учится, полчетверти пропустил, значит, по четырем предметам не аттестован. Да это Бог с ним, жаль только, сам-то он переживает как глубокую несправедливость, вообще-то он учился хорошо. Я потихоньку-помаленьку приспосабливаюсь к делу: проверну белье в «Малютке», наберу полную ванну воды, скидаю туда белье и жду, когда кто зайдет, как бывало в Вологде, кто-нибудь да зайдет, прополощет, развесит…

В это тяжелое время я почти не была одна: приезжала старшая невестка из Перми, Оля, на пять дней, знакомая актриса — они жили тогда в Минусинске, а знакомы еще с Вологды. Приезжала Таня, жена Андрея, и тоже крутилась как белка в колесе, даже за машинкой посидела. Я лежа ей диктовала написанное Виктором Петровичем — почерк его часто нечитаем. Одновременно Таня присматривалась к ребятам, собралась было Полинку с собой увезти, но свидетельство о рождении ее в Вологде. Когда Ирина умерла, в Вологде знакомые, да и незнакомые, спрашивали, мол, как же теперь ребятишки-то? И Таня мужественно, без раздумий, тогда ответила, что Иринины дети — наши дети.

Слушаю, как ровно посапывают во сне дети, — спят рядом в комнате. Сердце холодеет, когда услышу, как сильно кашляет Виктор Петрович, как напрягаются и страдают его слабые легкие. Смотрю на портрет Ирины — висит на стене напротив, и такой у нее взгляд на этой фотографии, будто постоянно следит за мной — печальный, снисходительный, все понимающий взгляд. Иногда удается сдержаться, не расплакаться, иногда плачу навзрыд, до головной боли…

Днем звонила Оля из Перми, сказала, что, узнав о беде, весь день бегала вдоль составов, идущих в Сибирь, просилась в вагоны, но, увы, ни до кого не допросилась. Теперь зарабатывает отгулы, чтобы ехать сюда, хоть на сороковины попасть.

Полинка и дома ведет себя весело, ласково, правда, трижды криком плакала, спрашивала, почему ей не сказали, что мама умерла? Она хочет к ней. И плакала перед портретом, мол, приезжай, приходи, я тебя очень люблю!.. Вчера села перед портретом и спрашивает: почему моя мама умерла? Говорю, что болела очень. А она: «Почему ее не вылечили?» А когда ехали в машине, села ко мне на колени и сказала: «Ну, ладно. У меня будет другая мамочка и тоже будет меня любить. Тетя Танечка будет моей мамой…» А Витя замкнулся, может, от болезни, может, от горя, может, от того и другого. Читает, смотрит телепередачи и молчит; иногда спросит — надо ли чего помочь? — и все.

Дали возможность, чтоб Андрей с Таней отдохнули: тяжелую и пожизненную обязанность — воспитывать осиротевших детей Ирины они на себя берут. Отдохнули хорошо, сплавали на комфортабельном теплоходе от Красноярска до Дудинки и обратно, потом стали собирать детей, чтоб везти их в Вологду, к Андрею с Таней — на житье…

Много хлопот было с обменом и получением за две квартиры одну, но с учетом уже и детей — это была слишком большая и напряженная нагрузка для Андрея, поскольку всем этим заниматься предстояло ему. А он же еще работает, он же реставратор, а руки дрожат, сон плохой, в глазах красные да зеленые искры мелькают, он не мог в руке держать скальпель. Затем переезд, обустройство в квартире и сразу трое детей, разных: Женя воспитан хорошо, в строгости и родительской ласке. Ирина, одна на двоих, была и добра, и строга, и слабинку им давала, жалеючи, и поддаст, бывало, сорвется, то на работе, то дома, а на ребятишках отдается, и она, зная и чувствуя это, и баловала их в меру возможного, и мало требовала, воспитывала, как умела и могла, и только любила беспредельно. Дети собирались в одной семье разные. Если б не было у Андрея с Таней своего сыночка, возможно, они бы с ребят и начинали воспитание детей, а когда один воспитан так, другие по-другому, в чем-то и не очень воспитаны, сразу начались осложнения разного рода, в разных случаях. У Вити дела в школе не заладились…

Как винить в этом Андрея и Татьяну, что они оказались не готовы к такому подвигу, на который решились. Затрачено было много сил и напряжения — тоже, но, к сожалению, ничего из этого не получилось… И последняя наша поездка в Вологду была хоть и коротка, да и лучше, что коротка, но столь удручающа, столь ошеломляюще горькая — теперь, даже задним числом, передать трудно. Разговор был в назидание и нам, и осиротевшим детям — тяжело вспомнить, и когда Андрей позвонил по телефону, что идет в отпуск, но у него все распределено, потому заедет к нам ненадолго, я написала им большое письмо, но главное, чтоб не возвращаться к тому разговору, — больше мне такого не пережить.

Андрей очень удивился, как Витя вырос, и сказал мол Вите у вас лучше. Пробыл сын у нас три дня, и все три дня, я невидимой стеной присутствовала между Андреем и отцом, между ним и Витей, да и Полинку постоянно старалась держать в поле зрения. Виктор Петрович общался с Андреем мало, только за обедом и у телевизора. Витя-младший к нему на «вы» и все ждал надеялся, что дядя пригласит его хотя бы в гости… на каникулы — дети же легче и быстрее прощают взрослым.

Я по-прежнему на лекарствах и дорожу каждым днем, мне отпущенным Богом после инфарктов и этого убийственного горя… И только чем дальше, тем все больше убеждаюсь в том, как опасно утверждать, что нет, я бы так не поступила, я бы так не сделала… Когда я тонула на Камском море и было очень мало надежды на наше спасение, однако тетка Виктора Петровича, приезжавшая в гости и тоже вместе со мною угодившая в эту беду, все спрашивала: «Спасут ли нас?» — «Спасут, — отвечала я, когда могла, когда не захлестывало водой, и убедительно добавляла: — Вон Зиганшина в океане спасли!» Господи! Да мне тот Зиганшин и на ум бы не приходил, когда мы в таком положении, тетка вообще о нем не слыхивала, а вот…

Мы сами, молодые и уж куда как бедные да неустроенные, после войны жили уж за таким краем бедности — ни в сказке сказать, но когда умерла моя сестра и оставила маленького ребенка — Толю, когда моя мама уже не могла с ним управляться