Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Потом пришла Наталья Ильинична, врач, соседка и говорит:

— Мария Семеновна! Звонила Таня (сноха) и сказала, что очень тяжело заболела ваша Ирина, что вам обязательно нужно туда поехать… Я поеду с вами…

Я перед ней чуть не на коленях, благодарю ее, что у меня все лекарства собраны… как хорошо, что я догадалась их собрать…

Я не помню, не знаю, может, уколы она мне поставила, вроде говорила, что перед дорогой, мол надо успокоиться… И когда, плача во всю головушку, вошел в комнату Виктор Петрович и сказал, что нет у нас больше Иринушки… я еще пыталась ему сказать, что знаю, что она тяжело заболела, и мы с Наташей полетим… Надо доставать билеты… Господи! Я ничего больше не помню… Я ничего больше не запомнила… Когда утром Виктор Петрович вошел ко мне, чтобы сказать, что он привезет Иринушку и детей сюда… я ухватилась за его рукав, вышла в коридор, а там стоят Иванова и Пащенко. И только помню, что с горьким упреком спросила Витю: «Почему они? Почему не я?» — и моя память опять мне отказала…

В тот день, когда уехал Виктор Петрович в Вологду, или на другой день, не знаю, но Валентина Михайловна и наша Галя о чем-то меня спрашивали или пытались рассказать — тоже не помню; помню, когда сказали, что привезут детей, моя больная память очнулась — надо, пока я в понятии, обдумать, где их расположить, слышу, что они приедут рано утром или даже ночью, и у меня очень заболело сердце, физически заболело, я думала, что не выдержит моя грудная клетка, лопнет, порвется внутри трубка, на которой оно держится… А у меня так мало сил, чтоб ему помочь… мне бы только не было так больно. Вспомнилось почему-то, как мы ездили по грибы в последний раз вместе с Иринкой и с детьми и как застряла машина на лесной дороге и надо было кому-то толкать. Дети в машине намокли, потому разулись и разделись до трусиков, только б не простыли, я — после инфарктов и, значит, тоже сижу, выходит, толкать придется Ирине, потому что водитель за рулем, а у нее ишемическая болезнь ко всему… Я хотела и могла бы выйти из машины, но что от этого проку?.. Ирина толкала машину с таким напряжением, что у нее дрожали губы и распухло от непосильного напряжения лицо, сделалось очень красным и очень крупным… Я зажмурилась на мгновенье, чтоб сообразить, что предпринять? Она же так умереть может… Что же сделать? И в этот момент машина тронулась с места. И я уж показываю Ирине, чтоб отступилась, перевела дух, а она машет рукой, мол, езжайте, езжайте, пока идет, пока снова не сели…

Когда машина была вызволена из податливой земляной ямы, Ирина осела под ближнюю возле колеи сосну, Михаил Иннокентьевич — шофер — помог ей раскурить сигарету, она отвалилась спиной на ствол и какое-то время сидела с закрытыми глазами, время от времени делая глубокие от сигареты затяжки, и через большие промежутки тяжело переводила дыхание: трудно вдыхала и, кажется, еще трудней выдыхала… Потом пошел мелкий дождь, и мы потихоньку поехали, чтоб выехать с этой неровной дороги, а Ирина пошла рядом с машиной. Михаил Иннокентьевич, наверно, дважды ей сказал, мол, Ирина, садись в машину — и немного отойдешь, и не намокнешь. А она на небо посмотрела, на лес и сказала, что, мол, пойду, наверное, уж в последний раз… И пошла… Михаил Иннокентьевич в то время не раз об этом вспоминал.

А Ирина любила дождь, особенно не холодный, не сильный, а моросящий, грибной. И в огороде, бывало, глянешь в окно — а далеко видно дорогу, по которой она шла домой с работы из редакции. Идет себе, как гуляет, босоножки в одной руке, сумка в другой, а она — босая и как бы вольная, в городе вроде бы предосудительно ходить босиком, а ей в радость.

Я пыталась представить, как там Виктор Петрович? Как он все это вынесет? Окажутся ли в это время надежные люди, помощники? Помоги ему, Господи! Помогите, люди добрые…

Я, конечно же, не могла представить себе и доли того, что там происходило, и до сих пор знаю как бы понаслышке — кто о чем расскажет, кто, бывший в то тяжелое время там, напишет…

Я сквозь сон, как сквозь воду, слышала, как Валентина Михайловна говорила мне, что, мол, приехали, Ирину привезли, что дети здесь… А я слышу и не слышу, не могу поднять головы. Очнулась, когда стали помогать мне одеться, ехать в Овсянку — Ирина там, там и священник, ее уже отпели… надо ехать. Перед тем как выйти из дома, заглянула в комнату, где дети спали, — они по-моему, спали, а может, и их уже разбудили?

В Овсянке я увидела большой стол, как оказалось — гроб с телом Иринушки, обтянутый шелком, к нему пришиты беленькие цветочки, в изголовье — ее портрет в рамке, а Ирины нет… И я ждала… потом мне сказали, что Иринушку больше не увижу: она в оцинкованном гробу — вскрывать нельзя…

Похороны совсем не помню, помню только, что меня крепко держали за руки, а я просила, чтоб мне можно было встать на колени перед могилой и поклониться дочери в последний раз…

После похорон Иринушки я с неделю была в странном состоянии, в тяжелом полусне, открою глаза: то врачи, то знакомые, то уколы, то лекарства, то утешения… Потом поднялась высокая температура и физическая боль не легче душевной — где-то подстерегло меня двухстороннее воспаление легких. Пытались лечить дома, но и сердце висело на волоске… От больницы отказалась наотрез — здесь, дома, хоть Витя и внуки вроде на глазах… От уколов уже нет живого места — куда их только не ставят… Устала от уколов, и врачи решили дать мне передышку, но тут обострились почки… Я давно уже чувствовала, когда приехала сюда, как стало уходить из меня здоровье.

А ночи длинные, о чем не передумаешь? Виктор Петрович о своем самочувствии ничего не говорит, да если и скажет — разве я могу ему чем-то помочь?.. Дни проходят безрадостно и безнадежно.

Витя младший определился в моей бывшей спальне. Он спит на диванчике из моего кабинета, а Поля на раскладушке. Поставили письменный стол, днями установят три-четыре книжные полки и будет у него