Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

А в Перми мы останавливались у Миши Голубкова, и он клялся-божился нас проводить, главное — помочь Виктору Петровичу сесть в машину, дойти до вагона, определиться, багаж занести и попрощаться до следующей встречи…

Но вышло все страшно, рискованно и до безумия жутко. К Мише явились друзья, и они решили распить коньяк, закусить, пообщаться и нас догнать. Хорошо, что в эту пору и в предыдущие, когда Виктор Петрович лежал в больнице, Коля Шелепенькин, сокурсник и друг по сию пору нашего Андрея, навещал его там, приносил свежие газеты, отвлекал «спортивными разговорами». А в этот вечер он с женой Людой, Иринкиной подругой, пришли провожать нас, и, если бы не они, не хочу, не могу и представить, что могло быть. Коля с Людой на вокзале — а вагон в составе далеко — поспешили унести вещи в вагон, и чтоб Люда приготовила постель, а Коля вернулся бы и помог дойти Виктору Петровичу. Они спешили к вагону, а билеты у меня, и оставить Виктора Петровича одного нельзя никак — стоять не может…

Позже я написала Мише с Риммой более чем сердитое письмо и в нем, кроме всего прочего, в терпимых тонах сказала, что предполагала: ну, пришли к тебе друзья, хочется тебе с ними пообщаться, выпить, поговорить… Но они местные, пермские, и коньяк бы не прокис. У нас же с Виктором Петровичем ситуация и положение было — не тебе объяснять. Ты же умный и надежный человек. Тебе бы на полчаса раньше на автобусе отправиться на вокзал, встретить там нас, помочь, поскольку в то время мы в помощи нуждались крайне, если не сказать — предельно крайне. А ты остался допивать… Спасибо Коле с Людой, которые, оставив двух спящих маленьких девочек, приехали, чтоб помочь. Из такси Виктор Петрович выйти не может — снова удушье, снова кашель, снова спазм. Я стою, его подпираю, Люда с Колей потащили вещи, но коль билеты были у меня, их не пускают в вагон — едва уговорили. А Виктор Петрович, сипя горлом, еле слышно говорит: «Все! Подыхаю к черту! Ну и элемент. — Он так Мишу часто называл, потому что Миша — из семьи раскулаченных. — Успели бы выжрать водку после!» Опять кашель, опять удушье…

Я прислонила его к перилам, где три или четыре ступеньки на перрон, а сама к вагону, сую билеты, плачу, наказываю Люде постель готовить, и обратно. Коля меня обогнал. А Виктор Петрович уже осел на сырую ступеньку, а возле него уж хмырь какой-то. Господи!.. Проводница выглянула и тут же: «Его в „скорую“ надо, в больницу, а вы его в вагон!.. Он же концы отдает…» И только потом вы явились, уже в вагон, да еще с возгласом: «Да вот же они!..»

Мне, Миша, жутко, как вспомню. И как все разом насмарку: и гостеприимство, и участие… Вот мне и надо было, как говорится, сосчитать до ста, иначе… я надавала бы вам оплеух и выпнула, вытолкнула, графином по голове…

В Вологде Андрей подогнал машину к вагону. Каждый день «скорая», каждый день врач… Приехали туда Лева Дуров и Володя Крупин, собрались друзья Андрея, пытались как-то помочь участием, отвлечь, посидеть, побыть с ним рядом.

В Москве встретили Капустины, и с ними целая медбригада, и опять уговоры, что надо в больницу, а не в дорогу…

А уж перелет из Москвы в Красноярск… теперь, уж задним числом, — когда Виктор Петрович два месяца отлежал в больнице — не могу простить себе: как рискнула. Но впереди были суббота и воскресенье. У Виктора Петровича высоченная температура… Ты знаешь, Миша, — это уж на будущее — все-таки придерживайся золотого правила: прежде чем пообещать — подумай, а пообещал — сделай…

Виктор Петрович еще лежал в больнице, когда приехала Ирина — я уже об этом сказала, — ее приезд и дети все-таки помогли Виктору Петровичу понемногу прийти в себя. А то, как он, когда летели в Красноярск, страдал и в краткие минуты между приступами, успевал взмолиться: «Господи! Как мне тяжело! Какая длинная ночь… какая бесконечная дорога…» — этого я, пока буду жить, не забуду никогда… Я умирала вместе с ним…

Нынешний год начался не очень весело, понимаю, и не только для меня. Вести приходят одна печальней другой. Понимаю — и это тоже жизнь, однако тоскливо на сердце.

Виктор Петрович еще не знает, что не стало его подопечного, не стало «элемента», уже вполне сформировавшегося, талантливого писателя, моего земляка — Миши Голубкова, который не успел когда-то нас проводить из Перми. Все со всеми бывает… Ему только сравнялось пятьдесят лет. А другой поэт, тоже из Перми, словно бы предчувствуя свою кончину и умирая в одиночестве, написал, а Миша, уже обреченный, читал его стихи.

Когда возьмет меня всесильная

И заключит в тесовый дом,

И будет мне плита могильная

Последним титульным листом,

Я весь застыну от отчаянья,

Не потому, что заточен,

А потому, что на молчание

Невозвратимо обречен…

* * *

Не раз и не два мы вспоминали с Виктором Петровичем поездку в Эвенкию. Его пригласили — у одного из здешних поэтов, Алитета Немтушкина, это родина, он о ней пишет, пишет своеобразно, как своеобразна оказалась и его родина.

У Виктора Петровича бывает иногда такое откровенное чутье или глубинное (слово-то какое, но иначе не умею сказать). В тот год когда я вернулась с похорон младшей сестры и пребывала в горестном состоянии — она оставила трех дочек, и самой бы пожить еще… Умерла в тот год моя сестра Таисия. И Витя мой, уезжавший с группой писателей на Алтай, взял и меня отвлечешься, говорит, все равно уже ничего не изменишь, сестру не вернуть… Познакомишься, мол с ребятами, посмотришь…

И я поехала. А я, наверное с детства, когда мало и редко куда приводилось ездить, любила ездить, и по сию пору не хватает силы и духа отказаться, если появляется такая возможность. В шутку говорю, что хоть на тракторе поеду, хотя на трактор ни разу даже не садилась. А в этот раз проводив в последний путь брата Азария, тоже переживала очень. Спросила, можно ли мне? Витя сказал: «Ну, конечно!» Полетели. Край, конечно, необычный, красивый пейзаж: то горы, то реки, то ледники, то тундра с ягельными мхами, болотами, карликовыми березками.

Вернулись вечером. Уже сварена уха, накрыт стол. Расселись, выпили, закусили, и начальство