Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

тогда я занимаюсь? Вырастила троих детей: сына, дочь и племянника. Работаю профессионально как писательница, у меня вышло одиннадцать книг, кроме журнальных и газетных публикаций. Разве эта работа не для общества, не общественная?» Мне даже много аплодировали, было много цветов. А Виктор Петрович был дома и, как оказалось, очень волновался. На другой день и позже спрашивали-интересовались разные собкоры, мол, как прошел вечер? Говорю, со стороны видней. Зато Валентин Яковлевич Курбатов, представлявший меня, сказал, что вечер прошел отлично (может, и не совсем). Как по сценарию. Ни одной сбивки, ни одного перерыва, ни одного зряшного слова. Что на многочисленные вопросы Мария Семеновна отвечала сходу, без раздумий, без запинки, живо, интересно, остроумно и очень доверительно. Будто каждый день этим занимается!..

Даже если приукрасил, мне все равно очень приятно это и дорого. Думаю, будь бы время, надо бы еще написать о своих военных девчатах, не так, как в «Тихих зорях», а было как было, да видно уж не успеть. Ну и ладно. Тогда хотела бы сказать, к слову, что не могу вспомнить книгу, где говорилось бы только о человеческих радостях. Всюду, на любом континенте, в любой стране, люди живут — страдают, болеют, борются, умирают, будто только для этого родились на свет…

И дети, и мы часто и с удовольствием вспоминали, как путешествовали на комфортабельном теплоходе «А. Чехов». Плавали от Красноярска до Диксона и обратно. Каких красот мы только ни насмотрелись! Какое сильное, радостное и жутковатое состояние пережили, когда проходили пороги, особенно Осиновские! Весь народ высыпал на палубу. Казалось, еще чуть-чуть и от нашего комфортабельного теплохода только щепки полетят! Сердце не то что ушло в пятки, а от яростной и жуткой радости прыгало то вверх, то вниз, и уж подумалось: «Ну, если что… погибать, так с музыкой!» Но, слава Богу, все обошлось, и мы незаметно входили в северные белые ночи.

Когда проплыли мимо станков Полой, Курейка, Карасино — это все места обитания парнишки Вити Астафьева с отцом, Петром Павловичем… Я смотрела и глубоко недоумевала, изумлялась: что же тянуло сюда его, Петра Павловича, не любившего ни работать, ни кормить семью, не умеющего, да и не желающего, в такую глухую отдаленность, где ни света, ни магазина, ни теплого жилья, только молодая жена и дети… Да он и не был особенно этими заботами связан, он то на участок — с отчетом или за деньгами да за талонами, загуляет там, что пропьет, что растеряет, а у этих — матери и детей — ни хлеба, ни дров… Представить все это трудно и страшно, и я переживала, глядя на все это, и мысленно представляла — молча, — не хотела говорить о покойном плохо, смотрела на Виктора Петровича, на заброшенные давно поселки и станки, и мрачно мне делалось на душе от всего этого.

Походили по Игарке, поездили по старому и новому городу. В старом городе побывали у здания, где располагался когда-то детдом, откуда Виктор Петрович уходил «в жизнь». Здание сохранилось, даже крыльцо деревянное, потому что этот вход перекрыли, переконструировали в здании, что смогли, и разместили там «рыбную» контору. Был конец рабочего дня, вышла женщина, посмотрела и говорит, мол заходите, Виктор Петрович, посмотрите (утром-то встречали и фотографировали местные журналисты). Походили, посмотрели, вокруг обошли, и Виктор Петрович все повторял, мол хорошо жили, хорошо жили, а у меня слезы кипят, не успеваю смаргивать, — чего уж там — хорошо жили… Хотя в теперешних детских домах жизнь у ребят такая, что уж и не понять: не то детдом, не то колония…

Почти в одно время с нами, когда мы вернулись, в Красноярск поездом приехала группа писателей с Украины, и Виктор Петрович только успел умыться дома, переодеться, и после мотания с ними туда-сюда и на машине, и на катере, и на «ракете» нам тоже надо было их принимать. А дома ни воды никакой, белья грязного груда, пыль на всем, а тут и угощать надо. Ну, надо, так надо. Хорошо, что мы привезли много рыбы да была уже свежая картошка.

Было очень много поздравлений, письменных и по телефону по случаю присвоения Виктору Петровичу звания Героя Социалистического Труда. Хорошо написал Валя Распутин, мол, я тоже все переживал, пока не вспомнил поговорку: «Дают — бери», и далее уже придерживайся ее.

С украинскими гостями посидела раза два или три, со смехом мы с Виктором Петровичем вспоминали украинскую мову — мы же поженились на Украине! Когда гости разошлись, а дети и Виктор Петрович легли спать, я села к своему письменному столу, а над ним фотографии мамы и папы, и мы с Витей рядышком, молодые еще — первая общая с ним фотография! Лампу повернула к стене, сижу, разговариваю с ними, рассказываю, что Витя такого высокого и всеобщего уважения, известности добился — он теперь Герой Социалистического Труда! Вот какая у него головушка! Говорила, что теперь-то мы хорошо живем и вы бы у нас жили или гостили, и я бы за вами ухаживала, и радовалась бы, что вы у меня есть, такие хорошие и сердечно дорогие… Тетю Тасю вспомнила, как она тогда горько подумала, насчет моего мужа, нашла, мол, себе кривенького, израненного, как и жить будут?.. Вот теперь бы посмотрела и порадовалась бы, хотя тетя-то Тася все-таки успела у нас побывать не раз и поглядела, как живем… И Вите говорила, глядя ему в глаза, как он трудно, долго, честно, смело, даже дерзко шел к этому высокому признанию… А Виктор Петрович, бедный, не знает, куда скрыться от собкоров да почитателей. Ему поработать охота, а его везде «достают», везде мешают.

Днями позвонил Андрей, он был в командировке и только дома узнал о том, что отцу присвоили такое высокое звание, — заработал честно, и я, мол, очень за него рад, а то мотался по глухим деревням и ничего слыхом не слыхивал…

Когда Виктор Петрович приехал — ездил в какие-то отдаленные места, насчет мрамора для памятника, — только разулся, сел, и Полинка сразу к нему на колени, а он ей: «Принеси, голубчик, деду попить, а я потом тебя полюблю, пока же с бабушкой мне очень надо поговорить».

Я, говорит, перед отъездом торопился — машина ждала — и не рассказал тебе, какой тревожный и тяжелый был тот день, в канун отъезда, что приезжал к нему товарищ из органов — он подходил еще на сессии и сообщил, что разыскал документы по раскулачиванию и аресту отца и деда,