Наставник во Христе - Мария Корелли

– Когда вы намерены стряхнуть апатию, дорогая донна Анжела?

Ответом ему был тоскливый взгляд.

– Намерена стряхнуть апатию? Это у меня не получится.

– Получится, если вы того пожелаете, – возразил Сириллон. – Все в вашей воле!

Анжела молчала.

– Слышали вы последнюю новость из Рима? – спросил Сириллон после паузы.

Анжела отрицательно качнула головой.

Сириллон улыбнулся.

– Церковь со всей подобающей случаю суровостью предала анафеме вашу картину на том основании, что она якобы вдохновлена врагом рода человеческого! По-моему, лучше проклятие Церкви, чем ее же заявление, что авторство принадлежит вовсе не вам. Оба утверждения, конечно, лживы, но эмиссары Ватикана предпочли ложь, наименее опасную для них самих.

Последовал усталый вздох.

– Вас это не волнует? – удивился Сириллон. – Проклятие Церкви, ее лживость не произвели на вас никакого впечатления?

Анжела приподняла левую руку и устремила задумчивый взгляд на колечко, усыпанное рубинами, – его подарил ей Флориан Варильо по случаю помолвки.

– Мне ни до чего нет дела теперь… – медленно проговорила Анжела. – Теперь… когда он погиб!

Острая боль пронзила сердце Сириллона. Некоторое время он молчал, но вот Анжела обратила к нему глаза:

– Прошу вас, не считайте меня неблагодарной. Я ценю вашу доброту, но… но забыть его не в силах!

– Дорогая донна Соврани, могу я говорить с вами без обиняков, как друг? Вы позволите мне? Вы не обидитесь?

Анжела заметила, как он побледнел, как дрожат его губы, поняла, что этот человек несчастен, и ощутила легкий укол совести.

– Конечно, я не обижусь, – молвила она. – Я знаю, что в вас нет ненависти ко мне.

– Ненависть к вам! – опешил Сириллон. В следующее мгновение его взор обдал Анжелу невыразимой нежностью. – Да разве способен хоть кто-нибудь вас ненавидеть?

– Флориан ненавидел меня, – отвечала Анжела. – Не всегда, о нет! Когда-то он меня любил! Любовь испарилась, едва он увидел мою картину. О, мой Флориан! Если бы я только знала, я бы уничтожила полотно; да, я бы это сделала, лишь бы не причинить ему даже секундного страдания!

– Разве это было бы правильно? – напрямую спросил Сириллон. – Эта мнимая жертвенность на самом деле – эгоизм, разве не так?

Бледные щечки Анжелы чуть порозовели.

– Вы сказали: эгоизм?

– Да! Ваша любовь к Варильо касалась только вас, ваша картина – послание всему миру. Неужели вы пожертвовали бы целым миром ради человека, который вас едва не убил?

– Вот именно, – подтвердила Анжела, глаза ее засияли как звезды. – Мир для меня ничто, а любовь была всем!

– Это вы так считаете; Господь судит иначе!

Анжела молчала, но весь ее вид молил об объяснении.

– Талант вроде вашего, – заговорил Сириллон, – не является вашей личной собственностью. Вы не вправе относиться к нему легкомысленно, швыряться им, как игрушкой, ради того, чтобы выгадать себе чуточку преходящего счастья или спокойствия. Талант сродни терновому венцу; это не веночек из луговых цветиков, носимый для красоты и удовольствия! Вы желали посвятить свою жизнь любви, Господь уготовил вам лишения. Вот вы говорите, мир для вас ничто, а Богу угодно, чтобы вы ценили мир, дорогая донна Анжела. Разве есть у вас право отвернуться от людей – братьев и сестер ваших – и заявить: «Я разочаровалась в надеждах и в любви и теперь делать ничего не стану; мало ли кому там нужна моя помощь. Я с презрением верну свой дар Дарителю и больше пальцем не шевельну, потому что утратила кое-кого лично для меня бесценного!»? Я спрашиваю вас, донна Анжела, имеете вы право на такие мысли и речи?

Под взглядом Сириллона, прямым и ясным, Анжела потупилась.

– Ах, да вы ведь не знаете… Вы не понимаете! – начала она. – Я о себе вовсе не думаю! Но мне кажется, что моя работа – моя картина – убила Флориана! Я ненавижу себя! Я ненавижу все свои картины – те, которые уже написаны, и те, которые я могла бы написать. День и ночь передо мной это видение – Флориан, сгорающий заживо! О, этот жестокий огонь! Боже! Флориан упрекает меня, он шлет мне проклятия за свою гибель!

Дрожь волною прошла по хрупкому телу, Анжела отвернулась. Сириллон осмелился взять ее за руку.

– Как это не похоже на вас, дорогая донна Анжела! – произнес он своим глубоким голосом, вибрирующим от острого сострадания. – Вы ведь всегда отличались храбростью! А сейчас, в своем горе, видите лишь темную тучу, но отказываетесь замечать ее светлый краешек. Вы, пожалуй, рассердитесь, если я скажу, что человек, из-за которого вы себя изводите, погибнув, избежал много худшей участи. Вы любили его, это верно; вы продолжали бы его любить, будь он жив, вне зависимости от того, что он сотворил или пытался сотворить. Такова женская натура, ибо женщина наполовину – ангел! Вы отдали бы Варильо вашу славу, заикнись он об этом; вы простили бы его тысячу раз, если бы ему понадобилось ваше прощение; вы трудились бы ради него, как рабыня, и согласились бы умереть в безвестности, если бы это было ему по вкусу. Да, да, я знаю! Но Господь проник взором в ваше сердце – и в сердце Варильо, а ведь только Он вершит суд. Нельзя, донна Анжела, противиться Божьему суду! Вы, одна из самых гармоничных нот в мироздании, уж точно не внесете разлада в общую симфонию!

Анжела ничего не отвечала, но и не отнимала своей вялой руки. Сириллон продолжал:

– Смерть – это не конец, донна Анжела. Это лишь начало новых уроков в школе опыта. Уже само ваше горе, ваше бездействие могут, насколько нам известно, повредить душе человека, по которому вы скорбите.

Анжела вздохнула.

– Вы допускаете такую вероятность?

– Конечно! Нет, нам не запрещено печалиться, но упорствование в неизбывной скорби является нарушением законов Вселенной. Особенно для вас, ведь вы наделены большим талантом. Он – не ваша собственность, он только дан вам в пользование на благо людей, и вы не вправе его игнорировать. Мир принял вашу картину с радостью, признательностью, благодарностью; неужели вы и теперь скажете, что вам до мира дела нет, что больше вы не будете рисовать? Только из-за того, что у вас отнята ваша любовь, заключавшаяся в одном человеке, вы готовы отвергнуть всю любовь на свете, жизни всех людей? Дорогая донна Анжела, это неразумно, неправильно, несправедливо – да просто нехорошо!

Огромные голубые глаза наполнились тоской.

– Как бы я хотела, чтобы со мной был Мануэль, – жалобно молвила Анжела. – Он бы меня понял!

– Мануэль с вашим дядей сейчас в Лондоне, – отвечал Сириллон. – Вчера я получил весточку от Обри. Он пишет, что