Наставник во Христе - Мария Корелли

четырех тысяч человек, стоящих тесной толпой; когда сделка была оформлена, Обри ликовал, как если бы вся Европа собрала для него деньги на строительство собора. Он нанял рабочих, чтобы починили протекшую крышу и сделали над землей прочный дощатый настил; затем маляры выкрасили стены внутри коричневой краской, под цвет дубовой коры, а плотники смастерили длинные ряды скамей. У поперечной стены был сколочен подиум, где стояло простое, без затей, Распятие высотой в двенадцать – пятнадцать футов, тоже деревянное. Другой отделки не было: стены остались голыми, полы – непокрытыми; мягкой обивки скамей тоже не предполагалось. Никто не пускал подписной лист, чтобы купить и обустроить этот сарай; никто не обходил паству с тарелочкой для пожертвований, но, когда Обри Ли объявил, что намерен сделать «обращение», количество желающих его послушать изрядно превысило количество мест на скамьях. Воскресное утро выдалось морозным, солнце ярко светило сквозь небольшие окна, застекленные самым обычным стеклом, когда Обри прошел сквозь плотную, горящую нетерпением толпу кое-как одетых, изнуренных работой, но жаждущих истины мужчин и женщин. За руку он вел Сильви, свою прелестную жену, одетую в белое. Они поднялись на подиум и встали к людям лицом. Вслед за Обри и Сильви шел кардинал Бонпре – не один, а с Мануэлем. Добрый Феликс был облачен в будничную сутану, ни единой деталью одежды не выдавал он своего высокого положения в Церкви, но его высокая худощавая фигура, тонкое вдумчивое лицо и почтенные лета внушали немое восхищение и почтение. Люди понятия не имели ни о злоключениях этого человека, ни о кознях Церкви, к которой он принадлежал. Они видели в Бонпре только друга Обри Ли – того, кто был их учителем, кого они боготворили. Мануэля же и вовсе не заметили; лишь когда он занял место возле Распятия и оттуда, с возвышения, стал смотреть на множество запрокинутых лиц, кое-кто обратил на него внимание. Послушать Обри Ли собрались все обитатели пригорода, ведь он приглашал их «быть свидетелями на его свадьбе»; возбуждение достигло апогея, когда Сильви, покрытая фатой, по знаку Обри послушно встала рядом с кардиналом, слева от Распятия, к которому хрупкий Мануэль прислонился с непосредственностью ребенка, занявшего наиболее естественную позу без оглядки на окружающих. Когда стих гул приглушенных голосов и наступила относительная тишина, Обри, сделав шаг вперед от Распятия, заговорил чистым и звучным голосом, ласкающим уши и укрепляющим сердца.

– Друзья мои! Вас здесь несколько тысяч, и вы все приглашены, чтобы быть свидетелями священнейшего события в моей земной жизни – моей свадьбы! По законам этого государства, а также по законам Америки, где я родился, брак уже заключен и вступил в силу; но религиозной церемонии пока не было между мною и той, которую я с гордостью и благодарностью называю «жена моя». Однако такая церемония необходима, и я решил провести ее здесь, с вами, ибо вы внимали мне столько раз! Будьте же свидетелями клятвы верности и любви, которую я намерен произнести пред лицом Господа! Здесь, как видите, нет священника ни одной конфессии, есть только кардинал, принадлежащий к Римско-католической церкви, но он – мой гость и мой друг и не будет распоряжаться церемонией. Одно лишь Распятие находится перед вами – символ христианской веры; для меня Распятие означает, что данные нынче обеты не могут быть нарушены ни в этом мире, ни в мире грядущем! Нет нужды говорить, что и брак мой не будет похож на браки в современной Англии. Весь мир ныне полон кощунства, но одно из худших проявлений его есть деградация святости брачных уз. Я говорю о преступном безразличии, с каким священник призывает благодать Господню на союз между мужчиной и женщиной, заведомо и категорически друг для друга не подходящих, брошенных друг к другу не любовью, но лишь суетным желанием укрепить свое общественное и финансовое положение. Я насмотрелся на такие браки, а также на отвратительные, а порой и трагические исходы богохульных сих союзов. Мне известно о случаях, когда мужчина – закоренелый негодяй худшего сорта, ведущий жизнь столь развратную, что и говорить о ней неловко, – принимается как подходящий жених для юной невинной девушки, вчерашней пансионерки. Причина? Извольте: герцогский или графский титул. Все ради денег! Все – ради того, чтобы возвыситься и иметь право хвастаться перед соседями! И все поздравляют наивную бедняжку, навек связанную с подлецом, с распутником, не ведающим стеснения, в своей похоти сущим скотом, однако владеющим миллионами! Неопытное создание считается достойным зависти, в то время как, если уж говорить честно, лучше бы невесте было лечь в могилу. Все молитвы и пожелания на таком венчании не имеют отношения к истинной вере – это самое настоящее богохульство! Пастор, произнося над женихом и невестой традиционное «Что Бог сочетал, того человек да не разлучает» [317], повинен в худшем святотатстве, чем если бы попрал ногами хлеб и вино Христова Причастия! Брак много больше чем единство плоти, брак должен быть союзом двух душ. Это – самые священные узы из всех, что знает человечество. Ибо из любви, которая создала эти узы, родится новая жизнь, а быть ей благой или дурной зависит от того, с какими чувствами венчались отец и мать. Сказано: «Грехи отцов падут на детей» [318]; а первым, самым страшным грехом является плотская связь без духовной любви. Такая связь – разновидность животной похоти, а от одной только похоти не может произойти ничего хорошего и возвышенного. Но мы созданы не как «животные, кои сгинут», даром что материалисты с сенсуалистами упоенно приравнивают нас к животным – разумеется, чтобы иметь оправдание для своего развратного образа жизни. На нашей планете доминируем мы, люди; животные в нашей власти и подчиняются нам, а не наоборот. Значит, положение наше – главенствующее; так не будем же пренебрегать им, опускаясь даже ниже уровня животных! Быком, козлом и кабаном движет одно только инстинктивное стремление продолжать свой род. Но мы – о, мы облечены куда как важной миссией! Заключив брачный союз, мы становимся ответственными не только за рождение нового поколения, но обязаны также печься еще и о разуме, сердце, а главное – о Душе! Если мы сочетались браком во грехе, во грехе родятся и наши дети. Если брак заключен ради положения в обществе, из тщеславия, из слепой похоти и даже просто в угоду обычаям, дети будут зачаты уже с этими пороками и станут проклятием для мира. Таинство брака должно совершаться лишь в том случае, если есть любовь, причем в своей чистейшей,