Наставник во Христе - Мария Корелли

Без снисхожденья перевороши!»

Раз это про тебя, в какой бы час

Земная жизнь твоя ни прервалась —

Бел как снег, прощен стократ,

Будешь ты на Небо взят!

И распахнутся Райские врата,

И ангельские чистые уста

Вселенной целой возвестят о том,

Что праведник вступает в Отчий дом.

Коль ты не знаешь, что такое спесь,

Тому не внемлешь, кто внушает: «Взвесь

Все ЗА и ПРОТИВ, силы зря не трать —

Не стоит недостойным помогать»;

Коль радуешься, если протеже

В опеке не нуждается уже,

И каждое свершение благое,

Колеблющее ветхие устои

И чуждое постыдной суеты,

Опалы не страшась, поддержишь ты —

Раз это про тебя, в какой бы час

Земная жизнь твоя ни прервалась —

Бел как снег, прощен стократ,

Будешь ты на Небо взят!

И распахнутся Райские врата,

И ангельские чистые уста

Вселенной целой возвестят о том,

Что праведник вступает в Отчий дом! [320]

Финальные восемь строк произвели особенный эффект. С таким чувством пели люди, собравшиеся по зову одного подвижника, дабы подтвердить свою приверженность более Христу, нежели Церкви, что сам бывший сарай стал казаться настоящим произведением архитектуры – храмом, строительство которого потребовало миллионных затрат. Когда гимн был допет до конца, Обри поднял руку. Никто из нескольких тысяч не занял места на скамье – благословение Обри слушали стоя.

– Да пребудет с вами Господь, друзья мои, – в сердцах и жизнях ваших, в каждодневных заботах! Да не омрачит никто из вас, здесь находящихся, Господней славы ни поступком сомнительным, ни даже мыслью недостойной! Я прошу вас помолиться обо мне и о моей возлюбленной жене, которая скоро разделит со мной труды, радости и скорби, дабы мы, создавшие сегодня союз, были полезны вам и всем, кто нуждается в помощи и заботе. Да благословит нас всех Господь именем Христа-Спасителя!

– Аминь! – в один голос грянула толпа.

Поскольку краткая проповедь завершилась, люди стали расходиться. Ни толкотни, ни суеты не создали они, но покинули свои места чинно и тихо, сохраняя благоговейный настрой, и двинулись к дверям стройными рядами. Не было замечено ни перешептываний, ни улыбок, ни кивков, с которыми нарядная паства покидает после мессы модную церковь, ибо эти люди прониклись нынче благоговением и укрепились в чистой вере в Творца, столь необходимой в их земных трудах. У дверей дежурили двое добродушных констеблей. То была излишняя предосторожность – их усилия не понадобились, ведь порядка никто не нарушал и задерживаться ради пустой болтовни не собирался, равно как и сплетничать на ходу. Люди инстинктивно соблюдали дисциплину. Каждого ждали дела и хлопоты, каждый спешил домой. Отдельные члены общины раздобыли цветы, когда узнали, что их друг Обри Ли собирается произнести брачный обет любви и верности при всем народе. Эти люди прошли к подиуму и тихо, без бахвальства, оставили там свои скромные подношения – главным образом фиалки и белые хризантемы, да еще пару роз – то, что смогли купить посреди зимы, урезав собственный скудный рацион. Цветы следовало расценивать как жертвы, и Сильви едва не плакала при виде самоотречения на изможденных лицах бедных женщин, при виде их натруженных, почерневших, до времени покрывшихся морщинами рук, что протягивали ей скромные букетики. Иные клали цветы к ее ногам, и такое смирение было еще трогательнее. Принимая дары, Сильви думала: «Что за чудесная у меня свадьба! И как не похожа она на эти пышные празднества, принятые в высшем свете, на лицемерные поздравления так называемых друзей! Нет, на моей свадьбе не было глупого и постыдного расточительства, ненужных трат на деликатесы и всякую мишуру, из-за которых современное бракосочетание выглядит как парад дамских шляпок». Она, Сильви, дала обет любви и верности перед тысячами тех, кого ее муж спас от язычества и уныния, и добрые пожелания, молитвы этих людей о ее счастье – это свадебные дары, каких за деньги не купишь. Полная умиления и благодарности, смотрела Сильви вслед уходящим, а когда в дверях исчезла последняя группка, сказала своему мужу:

– Давай, Обри, оставим эти цветы здесь, у Распятия, о котором ты так часто говорил своим друзьям. Я чувствую, что тогда они действительно принесут мне благословение.

– Как пожелаешь, любимая, – нежно отвечал Обри. – Благодарю тебя за то, что ты без колебаний согласилась на подобную брачную церемонию перед моими бедными друзьями. Для тебя, Сильви, наверное, это было очень странно. Однако поверь мне: более прочные узы еще никого никогда не связывали! – Обри поцеловал руку Сильви, затем обратился к кардиналу Бонпре, который в печальной и удивленной задумчивости озирал пустое помещение: – Вас я тоже благодарю, дорогой друг! С тех пор как вы в Лондоне, вы кое-что узнали о моей деятельности. Думаю, вы вполне понимаете истинную святость и нерушимость моего брака?

– О да, да, я понимаю! – с расстановкой произнес кардинал Феликс. – И от души желаю, чтобы вы оба хранили верность своим обетам со всей искренностью и серьезностью. Но сердце мое болит – за весь мир! Несколько тысяч тех, кому вы помогаете, кого учите, – капля в море. По вашим словам, эти люди были самую малость лучше язычников, пока вы не появились и не донесли до них истинную суть учения Христа. Что же говорить о миллионах, которые жаждут истины, ибо Церковь так и не сумела открыть ее им? Чем вообще занимались священники почти две тысячи лет, если до сих пор в мире полно неуверенных в существовании Господа?

Тень глубокой душевной боли явилась на лице кардинала, и тотчас Мануэль, который так и стоял у Распятия, шагнул к своему опекуну и замер рядом с ним. Кардинал печально посмотрел на мальчика:

– Ну а ты что думаешь об этой церемонии, дитя мое?

– Я думаю, что, пока она длилась, Учитель пребывал где-то совсем рядом со своими последователями, – тихо отвечал Мануэль. – А еще я думаю, что если бы Он внезапно явился сюда, то не обнаружил бы ни единого спящего!

– Хорошо бы так оно и было! – с жаром молвил Обри. – Только, по-моему, надобно нам признать, что слуги Господа из нас в лучшем случае бесполезные. Мы исполняем Его заветы слово в слово – по крайней мере, стараемся; но слишком часто терпим неудачу. Впрочем, усилия наши искренни. А сейчас не пора ли нам домой, господин кардинал? У вас утомленный вид.

Бонпре тяжко вздохнул:

– Ах, сын мой, это потому, что душа моя