Наставник во Христе - Мария Корелли

искусства. По этому поводу дерзну заметить Вашему святейшеству, что талант не всегда находится под контролем того, кому он дан. Талант есть пламя пытливых исканий; он так распоряжается душой, а через душу и разумом, и руками, что зачастую сам творец того или иного произведения оказывается последним звеном, исполнителем, коим двигала сила высшая, сверхчеловеческая. Дерзну предположить со смирением и прискорбием, что картина Анжелы Соврани “Пришествие Христа” может содержать урок всем нам, слугам Церкви, равно как и мирянам из определенных кругов и социальных классов. Столь же смиренно допущу, что талант исходит от Бога; не следует ли нам в таком случае спросить себя со всей искренностью: “А не нуждаемся ли мы в некоем предостережении, иначе зайдем слишком далеко в своих ошибках?” Откровенно излагая Вашему святейшеству свои соображения, я, однако, готов повиноваться Вашей воле и никогда не видеться с племянницей и зятем. Да и немного шансов мне для этого остается, ибо мои лета и здоровье едва ли позволят мне покинуть мой диоцез, если я вообще туда вернусь. В еще большей степени это утверждение касается моей недавно завязавшейся дружбы с человеком, которого Вы называете еретиком, – с Обри Ли. Ваше святейшество заблуждается, думая, будто я помогаю Обри Ли в работе среди лондонской бедноты – хотя я бы делал это, если бы только мог! Ибо в величественной британской столице – признанном центре цивилизованного мира – я столкнулся с такими страданиями, таким безбожием, таким отчаянием, таким саморазрушением, что отдал бы свою жизнь дважды и даже трижды, только бы улучшить положение хотя бы на йоту. Здесь есть пасторы – как Римской церкви, так и других конфессий; они проповедуют, но на практике делают крайне мало. Лишь немногие из них, подобно Обри Ли, жертвуют собой, частной своей жизнью, сном, даже мыслями, чтобы облегчить страдания братьев своих во Христе. Святейший отец, люди, о которых радеет Обри Ли, до его появления вообще не веровали в Господа! И это несмотря на то, что в бедных кварталах имеются церкви и проповедники; воскресенье за воскресеньем читается вслух Священное Писание, но обращены святые слова к невнимательному слуху и заскорузлым душам, так что паства оставалась во мраке безбожия, в беспросветном горе, пока не пришел так называемый атеист – честный, терпеливый, сострадающий, любящий брат, – дабы вывести людей из тьмы к свету и облегчить бремя их прозябания. Неужели Вы не признаете Обри Ли христианином? Конечно, он христианин; ибо сам наш Господь сказал: “Не всякий, говорящий Мне: “Господи! Господи!”, войдет в Царство Небесное, но исполняющий волю Отца Моего Небесного” [321]. А воля Отца Небесного, без сомнения, в том, чтобы заблудшие нашлись, погибающие были спасены, отчаявшиеся – утешены. Этим занимался Обри Ли с самого начала, этим он продолжает заниматься. Но я ему не содействую – я только наблюдаю и жалею о минувшей молодости моей!

Что касается чуда, якобы совершенного мною в Руане, я уже объяснялся по этому поводу с Вашим святейшеством как в письмах, так и при личных встречах. Мне представляется излишним в очередной раз излагать всю историю и заявлять о моей невиновности. Я помолился за увечного мальчика, возложил на него руки и благословил его. С того дня я не видел это дитя – не видел вовсе. Я не могу свидетельствовать о том, что мальчик исцелился; весть эту не я принес Вашему святейшеству, но другие люди, бывшие в Руане после. Я ничего не могу сказать о факте исцеления, равно как и об исчезновении Клода Кезу. Для меня это такая же загадка, как и для Вашего святейшества и для тех, кто слыхал эту историю. Я полностью признаю – как признавал и раньше, с готовностью и своей волей, – что отпустил грехи аббату Верньо не только потому, что этот человек был при смерти, но и потому, что Христос велит нам прощать искренне раскаявшихся. В данном вопросе я даже перед Вами, святейший отец, не назову себя неправым.

Перейду теперь к последнему пункту требований Вашего святейшества. Вам желательно, чтобы я расстался с мальчиком, мною найденным и пригретым, по имени Мануэль, одиноким сиротой. Я никак не могу признать, что бросить друга есть христианский поступок. Мануэль слишком юн и слишком слаб; он пропадет один в жестоком мире и уж точно не сыщет любви и понимания, которые жизненно необходимы столь юному и простодушному существу. Не скрою, однако, от Вашего святейшества, что часто задаюсь вопросом, почему этот мальчик так привязался ко мне. Читая эти строки, Вы можете счесть меня глупым, но вот истина: есть в Мануэле нечто абсолютно неземное. По временам он вещает как пророк, а не как дитя, или же как Ангел, посланный предупредить мир о надвигающейся катастрофе! Не мне судить этого мальчика за его странные, дерзкие речи, обращенные к Вашему святейшеству в Ватикане; я не в состоянии ни объяснить, ни оправдать их, ибо я тогда был охвачен трепетом и страхом и пребывал в полном недоумении, как и Вы, святейший отец, и ваши конфиденты. Воистину то было нечто превыше нашего понимания.

Однако я подобрался к главной цели письма. Вашему святейшеству угодно мое расставание с этим мальчиком. Испытывая глубочайшую печаль по поводу угрозы Вашего святейшества отринуть меня от Святой Церкви, я тем не менее твердо говорю “нет”. До тех пор пока этот ребенок видит во мне друга, я другом для него останусь. До тех пор пока он согласен делить со мной кров, кров этот будет ему предоставлен. И лучше я порву с дюжиною Церквей и отвергну дюжину доктрин, нежели предам дитя, мне доверившееся! Вот мой ответ; я даю его, весьма сожалея, что он прогневает или огорчит Ваше святейшество. Однако я беру на себя смелость просить Вас, святейший отец, не торопиться с изгнанием меня из Церкви; я прошу вас тщательно взвесить обстоятельства, кои просты и понятны. Дозвольте мне, как человеку, который приближается к могиле вместе с вами; как человеку, который, как и Вы, святейший отец, скоро окажется у темного края Вечности и узрит за ним Свет, – дозвольте смиренно, но честно заметить Вам, что Рим ныне сталкивается с куда более серьезными проблемами, чем мое неповиновение. Люди во всех землях отдалились от веры, войны и терроризм охватили мир. Алчность до золота и суетная гордыня являются основными целями в людских жизнях, главными объектами людских помышлений. Безразличие к Господним заповедям едва ли когда в истории достигало таких масштабов, как сейчас. Грех безверия вместе со всеми