Наставник во Христе - Мария Корелли

жизнь! Мое положение! Вы, проклятый Ги Гранди, получили власть надо мной! – Джерарди на этих словах вскинул голову, его лицо выражало страдание пополам с яростью, но, встретив взгляд Сириллона, он вновь съежился, будто ударенный хлыстом, сделал один широкий шаг, очутился у двери – и исчез.

После его ухода молчание царило еще с минуту. Нарушил его Обри Ли:

– Дорогой мой Гранди! Да ты, оказывается, не промах! Как тебе удалось выведать тайну Джерарди?

– Видишь ли, Обри, в Италии действует ячейка христианско-демократической партии, – отвечал Сириллон. – Не забывай, что последователи есть не только у тебя, но и у меня. Мне сообщают обо всем, что делается в Риме; а что касается Доменико Джерарди, за ним уже не первый год идет слежка. Фактами мы располагаем, да вот высказаться удается крайне редко. Если бы Англия узнала о Риме то, что знают Франция, Испания, Италия, она взмолилась бы о новом Кромвеле! И не за горами время, когда Кромвель ей понадобится!

Глава XXXVII

Несколько дней спустя европейский высший свет потрясли два события. Первое из них – брак Сильви Эрменсштайн с Обри Ли, «предполагаемым реформатором духовенства». Притом стало известно, что Сильви отреклась от Церкви, которой был привержен весь графский род Эрменсштайнов, и таким образом опередила Ватикан, собравшийся объявить ей анафему. Эта мера потеряла всякий смысл, ведь Сильви сделала свой выбор, о чем не замедлила объявить во всеуслышание. Отдельные ее знакомые в Венгрии почувствовали себя скандализированными (или притворились таковыми), но большинство проявили снисходительность, а в ряде случаев и одобрение – в конце концов, жена должна придерживаться той же религиозной догмы, что и муж. Иначе какая же это любовь? Любовь есть единство во всем, и брак не идеален, когда остаются поводы для пререканий на религиозной почве. Вторым событием, еще более сенсационным, чем первое, стало приобретение американцами картины Анжелы Соврани «Пришествие Христа». Едва разнеслась весть об этом, в палаццо Соврани хлынули посетители, причем в количествах, превышающих разумные. С раннего утра до вечера текли в мастерскую люди; если сначала их были сотни, то скоро счет пошел на тысячи. Отрывочные сведения и смутные слухи о картине мало-помалу сложились, как детали мозаики, в целостную и правдивую историю. Знатоки критиковали полотно, критики пытались его истолковать, так что скоро в мире изобразительного искусства только и разговоров было, что о «Пришествии Христа» и Анжеле Соврани. Подумать только, эту картину создала женщина! Всего-навсего женщина! Невероятно! Невозможно! Женщине вообще мыслить не полагается! И как это она дерзнула уродиться талантливой? Это странно, господа, очень странно! Гораздо естественнее для женщины выйти замуж и довольствоваться воспитанием детей да рукоделием! Поистине, мы имеем дело с нежелательным феноменом, дискредитирующим слабый пол; с женщиной, которая смеет высказываться не только о фасонах платьев; с той, которая весь мир заставила серьезно проанализировать конкретный этап истории христианства! [313] Из уст в уста, шепотом, передавались сведения о личной трагедии Анжелы. Накапливались подробности: художницу жестоко ранил кинжалом не кто иной, как ее нареченный жених Флориан Варильо (его постиг приступ бешеной зависти, когда он увидел картину); потом этот самый Варильо, правда, получил по заслугам – заживо сгорел в траппистском монастыре в Кампанье. По мере того как из этих перешептываний тоже складывалась целостная история, рос ажиотаж вокруг «Пришествия Христа»; высшей точки он достиг при известии, что картина скоро будет навсегда увезена в Америку и Рим больше не увидит ее.

Сама Анжела почти ничего не знала о том, как множится ее слава; княгиня д’Аграмонт увезла ее в Париж сразу после визита Джерарди к князю Пьетро. О гибели Варильо ей рискнули сообщить лишь через несколько дней после приезда во французскую столицу, да и то преподнесли новость с максимальной осторожностью. Однако результат оказался катастрофическим. Силы, восстановленные с таким трудом, совершенно покинули Анжелу; на нее, впавшую в немое отчаяние, больно было смотреть. Часами она лежала на кушетке – безмолвная, неподвижная – и глядела в пустоту огромными глазами, сцепив хрупкие руки словно бы в телесной и душевной агонии. Княгиня д’Аграмонт, которая с преданностью, даже с самоотречением ухаживала за Анжелой, боялась, что ее заботы бесполезны и подопечная не нынче, так завтра ускользнет в иной мир, невзирая на все старания спасти ее. Сириллон Верньо совсем извелся; не ведая ни сна, ни отдыха, он дежурил у дома, где существо, тайно им обожаемое, балансировало между жизнью и смертью; он не решался не только войти в этот дом, но даже справиться о больной, страшась услышать самое худшее.

Тем не менее однажды, когда клонился к вечеру холодный и хмурый день, Сириллон увидел в окне княгиню д’Аграмонт. Она поманила его рукой. Сердце Сириллона упало от ужасной догадки, но он поспешил на знак княгини.

– Прошу вас, поговорите с Анжелой, – сказала княгиня, едва с ним поздоровавшись; слезы блестели в ее ярких глазах. – Надо как-то вывести ее из этой апатии. Я тут бессильна. А вот вы – вы могли бы преуспеть, если бы постарались.

– Я готов на все, я ни перед чем не остановлюсь! – пылко отвечал Сириллон. – Полагаю, вам это известно.

– О да, только не будьте с нею чрезмерно мягким. Я не призываю вас к резкости – Боже сохрани! Но если вы примените авторитетный тон, если сумеете внушить ей, что жизнь и талант ее принадлежат миру… Богу…

Княгиня умолкла, боясь разрыдаться. Сириллон поднес к губам ее руку.

– Я понимаю! Вы знаете, что я не решался войти потому, что я… я люблю ее! Разве вправе я сказать донне Анжеле: «Оставьте скорбь, жених ваш вас не стоил», если мечтаю занять его место?

Княгиня улыбнулась сквозь слезы.

– Согласна: положение щекотливое, – произнесла она с нотками характерной для нее ироничности. – Однако сама ваша любовь к Анжеле должна дать вам силы, чтобы вернуть ее к жизни. Идемте!

Княгиня провела его в комнату с задернутыми портьерами, где лежала Анжела – ко всему безучастная, неподвижная, с вечной тоской покинутого ребенка в широко открытых глазах.

– Не желаешь ли, милая, побеседовать с Ги Гранди? – спросила княгиня.

Анжела обратила на вошедшего печальный взор, бледная тень улыбки тронула ее губы.

С максимальной деликатностью Сириллон приблизился и сел подле нее, княгиня незаметно вышла. Сердце Сириллона отчаянно билось. О, если бы он мог взять на руки эту юную женщину, бессчетными поцелуями изгнать скорбь, снедающую это хрупкое тело, он был бы счастлив! Обожая Анжелу, он пришел сюда как друг ее, а не как воздыхатель, и нежные чувства мешали ему в выполнении