Сколько лет, сколько зим… - Мария Семеновна Корякина-Астафьева

Живем как-то суетно, надрывно, видно, ослабла крепость нашего духа и погасли надежды. И время катастрофически сжимается. И грустно (нет, это чувство сильнее, чем грусть), что яростного в нашем мире становится все больше, а прекрасного — все меньше; все истинное возрождается мучительно, и сердце черствеет. И я ловлю себя иногда на мысли, что вроде коплю обиды и обобщаю огорчения, и после с великим трудом как бы вразумляю себя…

Как-то по телевизору показывали — веление времени — 1000-летие крещения Руси. И было показано интервью с молодой монашкой. У нее высшее образование и такой свет в глазах, в душе такое высшее начало, и я — очень себе удивилась — позавидовала ей так остро, так искренне!.. Может, оттого, что знаю, из чего и как в мирской жизни состоит жизнь современной женщины, и она раньше срока уходит из жизни, часто не испытав даже малой доли женских радостей, наслаждений, праздников, не познав материнства, не поносив красивых одежд. Женщины не стало, она износилась, потому что сплошь да рядом делала работу за мужиков, за тех, кто должен был работать в полную меру, но умудрялся делать дело, какое полегче, или вовсе умеючи от него отойти, переложить на других… Я все к тому, что наша дочь Ирина умерла именно от перегрузок, редко когда компенсировавшихся уж если не счастьем, то хотя бы радостями… Она даже своей Полинке нарадоваться не успела. Вот опять лето и красота удивительная вокруг, а она уж столько лет ничего этого не видит и никогда не увидит, не услышит ни шороха листвы, ни птичьего пенья, ни грибов не поищет, ягод не пособирает… Разве такое в жизни человеческой справедливо, кто бы нам сказал? Почему наши внуки должны расти сиротами, не надо трудиться долго, чтобы представить, что у них будет за жизнь, да еще в такое-то, сбившееся с толку, обезумевшее время…

Однажды Виктор Петрович сказал, что кому-то написал большое, подробное письмо, в ответ на такое же. И я сказала, что мне давно уж Витенька не пишет писем, иногда позвонит, скажет несколько слов — и все. А я так люблю его письма, люблю, когда они приходят, как бы слушаю его голос, когда я одна — читаю их не по разу. И вот приехала я тогда с очередных похорон. Приняла душ, попила чаю, рядом стол с кроватью, положила письма и стала их сортировать — что Вите, что мне. И от Вити обнаружила четыре письма: из Варшавы, из Берлина, из Мюнхена. И для меня это было даже не событием, а чудом! Будто Витя мой оттуда, из далекого далека, взял и отвлек меня от мрачных раздумий, взял и пожалел!..

* * *

В половине десятого утра из Москвы позвонил Виктор Петрович, сказал, что вот явился из дальних странствий, что все ничего, что за время поездки успел побывать в пяти странах, даже в Канаде. Еще сказал, что когда улетел в Колумбию, то не очень осмотрительно себя вел, забыл подкупить фталазола (его в этом смысле постоянно бросает из крайности в крайность) и еще — напился от души пива. В самолете постоянно предлагали то, се, и вот пиво, перед которым он не устоял, — очень, говорит, хорошее, а в Лиме — летели с одной посадкой — не смог втиснуть отекшие ноги в туфли, время было ночное, в отеле извинился перед дежурной, что явился в тапочках — так отекли ноги. Что в Москве ему надобно побывать в большом писательском союзе и там решится вопрос: срочное ли то дело, по которому ему надлежит посетить Кремль. Сказали, что впереди суббота и воскресенье, все от этого будет зависеть.

Пообещал вечером позвонить, чтоб сообщить, когда его встречать. Но, мол, не раньше 6–7-го мая — все зависит от обстоятельств, от приема, когда состоится встреча. Предупредили, чтоб эти дни был около телефона. Он решил на эти дни съездить в Вологду, только, сказал, в Сиблу с Андреем съездить не смогут, коль надо быть у телефона.

Шестого утром позвонил уже из Москвы, сказал, что Толя встретил (Заболоцкий), мол, попью чаю и лягу спать. За ним приедут и повезут в Кремль, а потом сразу же постарается вылететь домой.

В 8 часов утра за Виктором Петровичем приехал референт Горбачева Фролов (или Ю. Воронов) и сказал, мол, надо ехать, пока то да се, Михаил Сергеевич освободится и примет. Пока он еще занят, но ему доложили, что вы здесь, ждете приема. Стали пить чай-кофе. Виктор Петрович выпил чаю и пока пил, то от волнения или по привычке, оживленно размахивая руками, задел чайную ложку в стакане, она подпрыгнула и чай на галстук. Виктор Петрович огорчился, а Юрий Петрович утешил: чай — не кофе, галстук «нейтральный», сейчас мы его чуть подотрем, подсушим, и все будет нормально.

Вскоре сообщили, что Михаил Сергеевич ждет.

— Иду, — рассказывает Виктор Петрович, — разными коридорами, посматриваю, как насчет охраны — много ли? Нет, не много: в начале коридора и в конце. Открывают передо мной дверь и молча приглашают следовать дальше. И только у дверей кабинета Горбачева попросили предъявить документ — я показал паспорт, откозыряли и открыли дверь.

Кабинет строгий и площадью не с колонный зал, нормальный кабинет. Два стола: один довольно большой, в конце кабинета — для Михаила Сергеевича. Перпендикулярно к нему, чуть отступя, длинный стол. Здесь, видимо, проводятся заседания бюро.

Михаил Сергеевич с улыбкой поздоровался, спросил, где лучше сядем, чтоб не так официально?

Сели. Тут же подали Михаилу Сергеевичу и мне кофе, я не заметил, что Горбачев пьет кофе со сливками, а свой сливочник не увидел и выпил крепкий и очень ароматный кофе. Выпил и почувствовал, что у меня вроде волосы на голове задымились.

Михаил Сергеевич заговорил было — для начала — на отвлеченные темы, но я был готов к встрече и сразу сказал:

— Я пришел не для того, чтобы чего-то просить для себя. У меня необходимое все есть: есть свое место в литературе, есть квартира, семья, жена, достойная уважения. Я пришел говорить с вами о Сибири.

Михаил Сергеевич с улыбкой заговорил, мол, знаю, красивый край, природа, гидростанция — наблюдал с самолета.

— А вы лучше приезжайте, — сказал я, — и лично все увидите, и лучше не с начальниками в