«Обо мне не беспокойся…». Из переписки - Василий Семёнович Гроссман

Сегодня опять солнце. Буду писать тебе все время. А ты, родная, последнее письмо отправь 18–19-го, а может, телеграммку мне пришлешь. Каждая весточка от тебя для меня такая радость. Сегодня у меня был ночью ужасный кошмар, это даже нельзя назвать сном, не хочется говорить в письме, расскажу, когда приеду. Не спал после до утра, и сейчас больной какой-то после этого сна.

А море все шумит и шумит.

Моя родная, моя любимая, целую тебя.

Твой Вася.

Привет милой, колючей Наташе.

33

23 ноября [1960, Гагры]

Милая Катюша, хорошая моя, я очень обрадовался твоей телеграмме. Не знал, где ты, и потому не мог писать тебе. Особенно это было больно в день твоего рождения[1029], не думай, что забыл, да ты и не думаешь. Выпил за тебя коньяку и чокнулся с Кугелем (он гостил у меня в этот день). Катюша, здорова ли ты?

Катюшенька, редакционных новостей нет по сей день. Столько возникает соображений на этот счет, что лучше вообще от них отказаться (от соображений) и подождать возвращения в Москву. Теперь расскажу тебе о здешней жизни.

Через 3–4 дня после нашей поездки на озеро Рицу произошла катастрофа с экскурсией, ехавшей по этой же дороге, – 13 человек были убиты, 17 тяжело искалечены – в машине отказали тормоза, и она, кувыркаясь, упала с обрыва в горную реку.

Весь городок только об этом и говорил, в больнице умерли еще несколько человек от ран.

Особенно страшно, что все это произошло под голубым небом, на берегу теплого моря.

А сейчас у нас уже нет голубого неба, – несколько дней льет дождь, на горах лежит снег.

Вчера был жестокий шторм, какого не было, говорят местные жители, несколько лет[1030]. Коснулось это и меня – расскажу тебе. Дом, в котором я живу, расположен над самым морем – окно и балконная дверь мои на уровне второго этажа. Берег довольно высокий, крепленный каменной стеной.

Я проснулся от резкого удара в балконную дверь, было 2 часа ночи. Море ревело сильно. Я подошел к окну и увидел, как из темноты возникают огромные волны и мчатся на берег, их белые головы казались на одном уровне с балконом. Это было жутко, и так как я испугался, то назло заставил себя лечь в постель и закрыть глаза. Некоторое время дремал. Потом снова бабахнула дверь, но я не вставал. Вдруг вода хлынула в комнату, это волну выхлестнуло на балкон. Потом стало вышибать стекла из окон, они летели по всей комнате; это камни-галька летели вместе с водой. Меня охватило какое-то странное чувство, злое, веселое, вместо того чтобы драпать, я стал бриться. Потом уж, шлепая по воде, складывал вещи в чемодан, водой залило не только пол, но и письменный стол, книги, стены.

В это время служащие уже вытаскивали поспешно столы, постели, диваны. Паркет размыло, он поплыл. Даже на третьем этаже людей заливало водой. Всех перевели в главный корпус, далеко от моря.

Какая это картина, ноябрьский шторм! Водяные живые стены, пушечные удары, четырехэтажные столбы брызг, летят камни, галька. В нашем саду сломало четыре большие пальмы; несколько домиков было разрушено, население вывозили на грузовиках из прибрежного района. И представь, кочегары, шофера, уборщицы, работая и оглядываясь на море, то и дело говорили: «Какая красота». И действительно красиво – я благодарен судьбе, что увидел впервые в жизни такое бушевание моря.

Катюшенька, вот видишь, обрадовался, что снова обрел твой адрес, и расписался вовсю, буду тебе еще писать, а ты уж, конечно, не пиши – твои письма не дойдут до дня моего отъезда – 28-го.

Сегодня море спокойно, хмуро, и кажется, ему стыдно за вчерашний взрыв бешенства. А может быть, ему не стыдно, его не поймешь.

Милая, хорошая моя, целую тебя нежно, твой Вася.

23 ноября

Передай мой привет Наташе.

У меня множество вопросов к тебе, но я не задаю их – и о твоем здоровье, и что в Ленинграде, и как в Москве, но ведь ответишь ты, лишь когда буду в Москве. Целую тебя, моя родная Катюша, не болей, пожалуйста, береги себя, не переутомляйся.

34

23 ноября 1960, Гагры

МОСКВА ХОРОШЕВСКОЕ ШОССЕ2–1 КОРПУС 3 КВАРТИРА 25ЗАБОЛОЦКОЙ ЕКАТЕРИНЕ ВАСИЛЬЕВНЕ

ОЧЕНЬ РАД ТВОЕЙ ТЕЛЕГРАММЕ ЗДОРОВ МОСКОВСКИХ НОВОСТЕЙ НЕТ СЕГОДНЯ ОТПРАВИЛ ТЕБЕ ПИСЬМО ТЕЛЕГРАФИРУЙ МНЕ ПОГОДА СОВСЕМ ПЛОХАЯ ЦЕЛУЮ ВАСЯ

ИЗ ПОЕЗДКИ В АРМЕНИЮ, ноябрь – декабрь 1961

35

7 ноября [1961, Ереван]

Дорогая Катюша, пишу тебе в ясный, солнечный день. Из окна виден Арарат, круглая вершина его сияет на солнце. Снизу доносятся оркестры, пение – сегодня праздник, идут демонстранты.

Был я в Эчмиадзине, в резиденции католикоса Вазгена I. В Эчмиадзине изумительной архитектуры храмы, о каждом из них написаны книги. Главный храм построен тысячу с лишним лет тому назад, под ним в земле языческий еще более древний храм, с языческим котлом-жертвенником. А над ним тысячу лет стоит алтарь христианского храма, и при мне молодой священник крестил девочку.

Я был принят в патриарших покоях католикосом, беседовали минут 15–20. Это красивый светский человек лет пятидесяти, с добрыми глазами, но совсем не святым ртом.

Католикос угостил меня чашечкой черного кофе и рюмкой коньяку и выпил, вернее, пригубил коньяк за мое здоровье. Подавал кофе монах.

Он очень образован, любит литературу, знает много языков. Беседовали о Толстом и Достоевском. Его любимый писатель Толстой, и я, уж уйдя, подумал, что странно – вот патриарх, высшее церковное лицо, говорит о своей любви к Толстому, а ведь Толстого церковь предала анафеме.

Пока мы беседовали, за спиной католикоса стоял монах в черном шелковом капюшоне и черной рясе, такой потрясающей красоты лица я не видел в своей жизни. Ты знаешь, Катюша, это нечто потрясающее – лицо это не выходит у меня из головы. Это не конфетная красота – лицо демона, горящие глаза, нос, ноздри, рот, все поражает. Оказывается, что многие монахи здесь так красивы и что красота их помрачает сердца и умы женщин. И знаешь, я подумал, – действительно, такой красоте невозможно противостоять женщине. Это сила неописуемая.

Меня интересует – а ты бы как подумала, увидев этого божественного демона в черном шелке? Здесь в прошлом году был английский писатель Олдридж с женой, и она сказала моему Кочару: «Мне в Армении понравились три вещи – Севан, Арарат и красота монахов».

Но знаешь, какое-то у меня странное, смутное чувство, хотя я не верующий, а как-то нехорошо – бог не чувствуется в этих прекрасных,