Одиссея - Ирина Беспалова

под испытующими взглядами лиц упомянутой национальности. Они сидели за соседним столиком. Пришлось согласиться. К хашу прямо-таки прилагалась рюмка запотевшей водки. И началось.

– Спасибо, пани Нона, что Вы меня сюда затащили.

– Я и то смотрю – скисла девка, непременно, думаю, ей нужно в «Распутин». Что ты на этом Францисе зациклилась?! Что мы, без францисов не проживем?!

Подошла девушка из кухни, из двух, что не спали целую ночь. А обе, прошу заметить, снимают комнату у пани Ноны.

– Вы, – говорит мне, – очень понравились нашим гостям за соседним столиком, особенно вон тому, солидному Тенгизу, – жест украдкой, – и сейчас специально для Вас прозвучит «Мурка».

– О-о! – сказала я, а что я могла ещё сказать?! Что тут скажешь:

Мы зашли в шикарный ресторан –

(Распутин – вставил тапер)

Там сидела мурка в кожаной тужурке

С нею был ментовский капитан…

Уж не ментовский ли капитан пани Нона, – полез мне бред в голову, – все-таки тридцать восемь лет живет за границей, и каких лет, – мои размышления прервал Лернер:

– Наши кавказские гости, и лично пан Тенгиз посылают вам, милые дамы, бутылку французского вина.

К бутылке прилагалась визитная карточка.

Мы принялись за котлеты по-киевски.

В конце концов, Францис не звонит почти месяц. Налетел, наплел с три короба и исчез. С чего я взяла, что он хочет на мне жениться? Перстень. Да мало ли таких перстней изготовил за целую жизнь его друг? Мой пятый. А сколько их было других, каждых по пять? И все на помолвку. Может быть, Францис всю жизнь женихается. Может быть, у него в каждой стране по невесте есть. Мне нужно делать что-то самой. Самой! Что делать? Глазки Тенгизу строить?!

Какие подлые существа – женщины. Стоит только поймать на себе восхищенный взгляд.

– Пригласи пана Тенгиза потанцевать, – сказала мне пани Нона.

– Извините, пани Нона, но мне нужно в туалет. Меня сейчас вырвет.

А все-таки я танцевала.

Я дотанцевалась до самозабвения.

Просто уже не я двигалась, а нечто во мне, чему я не могу подобрать слова. Может быть, это душа моя танцует, но тогда, видит Бог, какая же у меня душа!

Страшно.

Да ещё пани Нона подзуживала меня. Она носилась вокруг меня вихрем. Она притопывала ногами как дрессированная лошадь. При её возрасте её энергия чудовищна. И ещё она может перепить любого, даже меня. Она напоминает мне мою маму. Кавказцы ушли, на их месте образовался белобородый старик с двумя бритоголовыми, как оказалось, сам хозяин заведения (Распутин?!), мы уже пели в обнимку с тапером «Ты жива еще, моя старушка, жив и я», и тапер просил переписать слова, когда пани Нона сердито сказала:

– Кавказцы нам хотя бы бутылку вина поставили, а от этих фигового листа не дождешься, пойдем отсюда.

– От этих спасибо, что просто отпустили подобру-поздорову, – ответила я со сдавленным смешком, когда мы выползли на ночную улицу, – а ведь могли бы…

– Могли бы, – согласилась пани Нона, – Давай вызовем такси, я заплачу. Да не забудь на днях перезвонить пану Тенгизу, Ира. Не будь дурой. Ты же одинокая женщина!

Ах, блин, как я хочу домой!

Что бы я сейчас только не отдала, чтобы очутиться в Екатеринбурге, подле своей несчастной дочери, подле своего несчастного внука, потому что мама мне звонила целый вечер, пока я отплясывала в «Распутине», и позвонила ещё раз, в час ночи, это значит, что у них там было пять часов утра. Это значит, что моя мама не спала всю ночь. Она сказала:

– Наташа лежит в больнице с сотрясением мозга. Саша её побил.

– Ничего себе – побил! – завопила я, – Да он её чуть не убил! Где Владик?!

– С Луизой. Она говорит, что там была драка, и Саша случайно задел Наташу.

– Ничего себе – случайно! – продолжала орать я, – Даже мне не доставалось от Миши до сотрясения мозга! Мама, ты должна их оттуда забрать! Потихоньку. И потихоньку делать для Натальи заграничный паспорт. Я их к себе заберу!

– Ирочка, да куда ты их заберешь, ты же ещё сама на ногах не стоишь, снимаешь угол в чьей-то чужой квартире! Лучше бы тебе было вернуться.

– Я не могу вернуться, мама. Я поклялась отцу, что сумею выжить. Я сумею, мама, я сниму отдельную квартиру к приезду Наташи с Владиком, и всё сделаю, меня держат только эти долбанные справки, которые ты мне не можешь выслать!

– Я оставила детям пятьдесят тысяч, чтоб они тебе их выслали.

– А они эти деньги пропили и разодрались! Нет, мама, сама, завтра же, заодним и Наташу навестишь в больнице. Завтра же, а не то у меня тоже будет сотрясение мозга!

Бедная моя мамочка:

– Ирочка, ты так не волнуйся. Я завтра же поеду.

– Я больше не могу ждать.

– Я всё сделаю.

А перед этим Игорь трубку взял. И сказал мне братец:

– Возвращайся домой, Кира, иначе потеряешь дочь!

О, ****ь, как я хочу домой!

ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ

В Братиславу я проехала без происшествий, а обратно словацкий пограничник, совсем пацан, сделал мне выговор, что я будто бы занимаюсь «спекуляцией», спекулирую на несовершенстве закона о выезде и въезде в Чешскую республику.

– Но я же не нарушаю существующего закона, – изображала я из себя овцу, – Кроме того, я уже делаю документы на «побыт». Дело двух недель.

– Вот и отлично, потому что в следующий раз я уже буду вынужден взять с Вас штраф.

– Извините за нескромность, сколько?

– До пятисот крон, – гордо ответил пограничник. Да без всякого штрафа он содрал с меня сто шестьдесят крон, якобы за разницу между чешскими и словацкими кронами, как будто я считать не умею. Да я за один фитнес в этой Братиславе заплатила триста крон, и ещё триста за массаж в этом фитнесе, зато какой массаж! Но, факт, больше я в Братиславу не ездок. Хотя эту поездку я уже не оплачивала своими деньгами. Францис прислал мне двести долларов. Написал в сопроводиловке « Это первые, через две недели пришлю столько же. Сними квартиру в хорошем районе. Где-нибудь на Вышеграде». Какое счастье, что у меня есть Францис! И что я там гнала на единственного мужчину в мире, которому есть до меня дело?!

Мама сказала,