Российско-американские отношения в постбиполярном мире: от «стратегического партнёрства» к новой холодной войне - Владимир Игоревич Батюк

подписанной 24 мая 2002 года, отмечается: «Россия и США соглашаются, что новые стратегические отношения между двумя странами, основанные на принципах обоюдной безопасности, доверия, открытости, сотрудничества и предсказуемости, требуют проведения предметных консультаций по широкому спектру вопросов международной безопасности. В этих целях мы решили: учредить Консультативную группу по вопросам стратегической безопасности во главе с министрами иностранных дел и министрами обороны при участии других высокопоставленных должностных лиц. Эта группа будет основным механизмом, при помощи которого Стороны будут укреплять взаимное доверие, расширять транспарентность, обмениваться информацией и планами и обсуждать стратегические вопросы, представляющие взаимный интерес; а также искать пути расширения контактов между министерствами обороны и министерствами иностранных дел наших стран, а также между нашими разведывательными ведомствами, и придания этим контактам регулярного характера»[93].

В то время в американских кругах были широко распространены сомнения относительно способности российских властей эффективно контролировать арсенал оружия массового уничтожения РФ и средств его доставки. Особую обеспокоенность вызывали в США проблемы эксплуатации российской системы раннего предупреждения в связи с экономическими и финансовыми проблемами, с которыми в то время сталкивалась Москва. Кроме того, многие из наземных радаров советской системы раннего предупреждения о ракетном нападении после распада СССР оказались за границами России. Американские политики и специалисты не исключали, что данная ситуация может привести к ошибочному запуску российских стратегических ракет в ответ на несуществующее стратегическое нападение со стороны США. В Соединённых Штатах обсуждались в этой связи различные меры, которые могли бы исправить сложившееся положение вещей, – от запрета на боевое патрулирование американских подводных ракетоносцев вблизи российских берегов до финансирования американской стороной запуска российских спутников предупреждения о ракетном нападении, с тем чтобы уменьшить опасения Москвы перед американской угрозой[94].

В этот период ряд и российских, и американских экспертов в области ядерной стратегии выразили озабоченность по поводу постепенного размывания стратегического баланса между Москвой и Вашингтоном. Как справедливо отметил российский исследователь С. В. Кортунов, радикальное сокращение стратегических вооружений – пусть даже осуществлённое на паритетной основе – может стать дестабилизирующим фактором в условиях дисбаланса по неядерному высокоточному оружию: «Дело в том, что при низком уровне ядерного сдерживания возрастает значение фактора уязвимости СНВ даже от обычных средств поражения. <…> Ведь главный смысл договорённостей в области разоружения – это не уменьшение количества оружия, а снижение угрозы его применения»[95].

Действительно, стратегический ядерный паритет – это не количественное равенство ядерных потенциалов двух держав (по количеству боеголовок и носителей), а невозможность победы в ядерной войне при любом сценарии ядерного конфликта. В начале XXI века, однако, возникли серьёзные сомнения в сохранении стратегического паритета между Москвой и Вашингтоном в условиях колоссального дисбаланса между США и РФ как по ядерным, так и по неядерным стратегическим системам.

Так, по мнению А. Г. Арбатова, «при реализации нынешних односторонних планов развития СЯС обеих сторон и выполнении майского Договора 2002 года через 10–15 лет США приобретут многократное (в 3–4 раза) превосходство над РФ по числу ядерных боезарядов, при значительном опережении по большинству качественных параметров СЯС и их систем управления и предупреждения. <…> При такой структуре СЯС России будут обладать минимальной живучестью и не будут способны с необходимой эффективностью преодолевать ПРО и ПВО после разоружающего удара нападающей стороны»[96].

К аналогичным выводам пришли и аналитики из корпорации РЭНД**[97] (RAND Corporation): по их мнению, в условиях деградации российской системы раннего предупреждения о ракетном нападении, резкого сокращения числа находящихся в строю российских атомных подводных ракетоносцев, недостаточного количества развёрнутых МБР с мобильными пусковыми установками Соединённые Штаты как никогда близки к тому, чтобы обрести потенциал первого удара[98]. В получившей широкую известность статье в весеннем (2006 года) номере журнала «Форин афферс» американские исследователи К. Либер и Д. Пресс утверждали, что это фактически уже произошло: США добились столь подавляющего ядерного превосходства над Россией, что могут уже не опасаться ответного российского ядерного удара[99].

Правда, Договор о сокращении стратегических наступательных потенциалов 2002 года позволял Москве сохранить в составе ракетных войск стратегического назначения России группировки «тяжёлых» МБР с РГЧ ИН. Эта мера, однако, не позволяла в полной мере решить проблему эрозии российского потенциала ответного удара, ибо ракеты Р-36, при всей их громадной разрушительной силе, весьма уязвимы для внезапного ракетно-ядерного нападения. Кроме того, продление сроков эксплуатации этих ракет столкнулось с вызовами не только экономического и технического, но и политического характера, ибо изготовитель Р-36, НПО «Южмаш», находится на территории Украины. Вряд ли можно было до бесконечности продлевать и сроки эксплуатации РС-20.

В этих условиях российская сторона сделала ставку на новейшие по тем временам системы доставки стратегических вооружений – МБР «Тополь-М» с мобильным стартом и БРПЛ «Булава» с десятью боеголовками. Кроме того, было принято решение продлить эксплуатацию ещё одной стратегической ракетной системы, доставшейся от Советского Союза, – РС-18А (УР-100Н «Стилет»).

В начале XXI века российское военно-политическое руководство продолжало рассматривать свою страну как ядерную сверхдержаву, сопоставляя свой стратегический потенциал с американским. Вот почему такую озабоченность у Кремля вызвало решение Вашингтона о выходе из Договора по ПРО – в России это решение было воспринято как пролог к возобновлению столь характерного для холодной войны соревнования между стратегической обороной и стратегическими наступательными вооружениями.

При этом значительная часть российских военно-политических кругов продолжала рассматривать американский стратегический потенциал как главную угрозу Российской Федерации, традиционно соизмеряя ядерный потенциал своей страны с аналогичными возможностями другой сверхдержавы, исходя при этом из того, что ситуация взаимного ядерного сдерживания (пусть на существенно более низком уровне) сохранится в обозримой перспективе. Российская сторона была вынуждена реагировать на те нововведения в американской ядерной стратегии, которые появились в начале XXI века, будь то создание общенациональной системы ПРО, разработка сверхмалых высокоточных ядерных боеприпасов или развитие американских неядерных высокоточных систем большой дальности.

В Соединённых Штатах же полагали, что та ядерная угроза, которая исходит со стороны России, объясняется не столько мощью российского ядерного комплекса (или, точнее, тем, что от него осталось после распада СССР), сколько его слабостью. Собственно, ещё в конце 1997 года в Вашингтоне пришли к выводу, что деградация российских стратегических ядерных сил (СЯС) стала необратимой и Россия более не в состоянии вести затяжную победоносную ядерную войну против США и их союзников.

С тех пор, по мнению официального Вашингтона, упадок СЯС и всего российского ВПК в целом шли по нарастающей, и, как полагали в американских политических кругах, в начале 2000-х годов Соединённым Штатам следовало опасаться не столько прихода к власти в Москве «авторитарного, враждебного Западу диктатора», который возродит СЯС России, сколько неконтролируемого