Российско-американские отношения в постбиполярном мире: от «стратегического партнёрства» к новой холодной войне - Владимир Игоревич Батюк

распада российского ядерного комплекса, в результате чего материалы и технологии двойного назначения, и даже образцы ядерного оружия, могли бы попасть в руки «государств-изгоев» или террористических группировок. Результаты проведённой в Соединённых Штатах в октябре 2005 года командно-штабной игры, в ходе которой США нанесли поражение государству «Сломонии» (России) в ходе скоротечной ядерной войны, стали, с точки зрения американского военного истеблишмента, ещё одним доказательством абсолютного ядерного превосходства над Москвой[100].

В этих условиях решать проблему стратегической стабильности американская сторона предполагала не в рамках диалога с Москвой, а в ходе реализации программы Нанна – Лугара. Поскольку программа эта осуществляется при американском финансовом и технологическом содействии, Россия, с точки зрения американской элиты, просто не может быть равноправным партнёром Соединённых Штатов в деле снижения ядерной угрозы.

В условиях, когда наблюдалась столь значительная асимметрия в подходах Москвы и Вашингтона к самому понятию «ядерная угроза», а также к путям снижения этой угрозы, заключение российско-американского Договора о стратегических наступательных потенциалах не стало, как рассчитывали некоторые наблюдатели, прологом к новому диалогу между Москвой и Вашингтоном по проблемам стратегической стабильности.

Российско-американская Консультативная группа по вопросам стратегической безопасности во главе с министрами иностранных дел и министрами обороны, учреждённая в соответствии с принятой в мае 2002 года Совместной декларацией о новых стратегических отношениях, так и не смогла наладить полноценный российско-американский диалог по ограничению ядерных вооружений.

После ликвидации – по инициативе Вашингтона – режима контроля над стратегическими оборонительными вооружениями обе стороны неоднократно заявляли о своём намерении наладить сотрудничество в стратегической и нестратегической ПРО. Так, в Совместной декларации президента В. В. Путина и президента Дж. Буша-младшего о новых стратегических отношениях между РФ и США от 24 мая 2002 года, в частности, говорилось о том, что «Россия и США согласились осуществить ряд мер, направленных на укрепление доверия и расширение транспарентности в области противоракетной обороны, в числе которых – обмен информацией по противоракетным программам, испытаниям в этой области, взаимные посещения в целях наблюдения за противоракетными испытаниями и ознакомительного осмотра противоракетных систем. Они также намерены предпринять шаги, необходимые для начала функционирования Совместного центра обмена данными от систем раннего предупреждения. Россия и США также договорились изучить возможные направления сотрудничества в области противоракетной обороны, в том числе расширение практики совместных учений по ПРО, изучение возможных программ совместных исследований и разработок в области технологий ПРО»[101].

Таким образом, Вашингтон и Москва сделали тогда заявку на установление более тесных и доверительных связей в области ПРО, чем даже между США и некоторыми их союзниками по НАТО. Правда, в Соединённых Штатах рассматривали вышеупомянутое заявление лишь как дань дипломатической вежливости – и не более того. Хотя стороны инициировали программу РАМОС (Russian-American Observation Satellite) по созданию спутников системы предупреждения о ракетном нападении (САПР), которые должны обнаруживать пуски ракет, очень скоро американская сторона охладела к ней и прекратила её финансирование[102].

По мере реализации американских планов создания национальной системы противоракетной обороны Москва выражала всё более серьёзную озабоченность относительно того, что усилия Соединённых Штатов в этой сфере могут создать угрозу для России. В ответ на подписание в августе 2004 года американо-датского соглашения о модернизации американской станции РЛС в Туле (Гренландия) МИД РФ выступил с заявлением, в котором, в частности, говорилось: «В американскую ПРО объективно уже сейчас закладывается определённый потенциал, способный нанести ущерб российской безопасности. <…> Нельзя исключать возможность появления угрозы силам сдерживания России в перспективе»[103].

Негативную реакцию у российских военных вызвало намерение США разместить базу ПРО на территории Польши. «Создание эшелонированной ПРО рассматривается в Москве как попытка Вашингтона добиться абсолютного военного превосходства, – указывали в этой связи российские исследователи С. М. Рогов, В. И. Есин и П. С. Золотарёв. – Не случайно Россия испытывает новые средства преодоления ПРО. Альтернативой новой гонке стратегических наступательных и оборонительных вооружений может стать только сотрудничество двух стран. Это отвечало бы национальным интересам и России, и США. <…> Наращивание практического сотрудничества России и США в области противоракетной обороны логично увязать с построением совместной системы раннего предупреждения как части информационной составляющей системы ПРО» (курсив источника. – В.Б.)[104].

Таким образом, режим российско-американского сотрудничества в противоракетной обороне так и не пришёл на смену ликвидированному официальным Вашингтоном режиму контроля над ПРО. Правда, между двумя странами в начале 2000-х годов шли интенсивные переговоры по мерам доверия относительно объектов ПРО США в Польше и Чехии (в том числе и в формате Консультативной группы по вопросам стратегической безопасности во главе с министрами иностранных дел и министрами обороны РФ и США). Кроме того, обе стороны выразили «заинтересованность в создании системы реагирования на возможные ракетные угрозы, в которой Россия, Соединённые Штаты Америки и Европа будут участвовать как равноправные партнёры»[105]. Эти переговоры, однако, так и не привели к заключению каких-то российско-американских договорённостей. Более того, фактически не заработали и достигнутые ранее соглашения по мерам доверия в области противоракетной обороны, и прежде всего вышеупомянутый Меморандум о договорённости между Российской Федерацией и Соединёнными Штатами о создании совместного центра обмена данными от систем раннего предупреждения.

Неудивительно, что в этих условиях возобновилась гонка стратегических вооружений. «Уже очевидно, что в мире разворачивается новый виток гонки вооружений, – заявил 8 февраля 2008 года В. В. Путин, выступая на заседании Госсовета. – И не от нас это зависит, не мы это начинаем»[106]. Особое беспокойство в Москве вызвали такие американские программы, как «Быстрый глобальный удар» (Prompt Global Strike), стратегическая ПРО типа «ракета-перехватчик наземного базирования» (Ground-Based Interceptor, GBI) и система дистанционного зондирования Земли с высоким разрешением, разрабатываемая компанией «Локхид».

На рубеже XX–XXI веков, однако, режим контроля над стратегическими наступательными вооружениями был серьёзно ослаблен, как, впрочем, и другие разоруженческие режимы, сформированные Москвой и Вашингтоном на протяжении последней трети XX века. После одностороннего выхода США из Договора по ПРО был ликвидирован двусторонний режим контроля над стратегическими оборонительными вооружениями, включая и те договорённости по ПРО, которые были заключены между сторонами после 1972 года. После отказа американской стороны ратифицировать Договор о всеобъемлющем запрещении ядерных испытаний двусторонний режим контроля над ядерными испытаниями также практически прекратил существование.

Как отмечали в этой связи А. Г. Арбатов и В. З. Дворкин, «окончание “холодной войны”, вместо того чтобы покончить с ядерным сдерживанием и в конечном счёте с самим ядерным оружием, повлекло за собой демонтаж режимов ограничения и сокращения ядерных вооружений, мер транспарентности и укрепления доверия. Жертвами этого процесса (главным образом по инициативе нынешних творцов политики США) уже стали Договор по ПРО, СНВ-2, Рамочное соглашение СНВ-3, Соглашение по разграничению между тактическими и стратегическими