Российско-американские отношения в постбиполярном мире: от «стратегического партнёрства» к новой холодной войне - Владимир Игоревич Батюк

системами противоракетной обороны, ДВЗЯИ, переговоры о ЗПРМ и даже ДНЯО (по крайней мере, так это выглядит в свете провальных результатов Конференции по рассмотрению действия ДНЯО в мае 2005 года). Таким образом, подвергается эрозии вся система контроля над ядерными вооружениями с тяжёлыми предсказуемыми последствиями в виде роста новых угроз и вызовов»[107].

Отдавая себе отчёт в серьёзности сложившегося положения, Москва и Вашингтон в последние годы второй президентской каденции Дж. Буша-младшего предприняли попытки реанимировать российско-американский режим контроля над стратегическими наступательными вооружениями. Как указывалось в совместном заявлении глав российского и американского внешнеполитических ведомств от 4 июля 2007 года, «Россия и Соединённые Штаты вновь заявляют о своём намерении осуществлять сокращения стратегических наступательных вооружений до минимально возможного уровня, отвечающего требованиям обеспечения их национальной безопасности и союзническим обязательствам. Для достижения этой цели министры обсудили разработку договорённости на период после Договора о СНВ, обеспечивающей преемственность и предсказуемость в отношении стратегических наступательных сил. В соответствии с поручением президентов стороны продолжат такие обсуждения, чтобы как можно скорее добиться результатов»[108]. Обязательство продолжить «выработку юридически обязывающей договорённости на замену Договора о СНВ» содержалось и в вышеупомянутой Сочинской декларации президентов Дж. Буша-младшего и В. В. Путина. Эти благие пожелания, однако, так и не воплотились в жизнь в то время.

Что касается проблемы нераспространения, то она не заняла в российско-американских отношениях то исключительное место, которое занимала там проблема предотвращения термоядерной войны и контроля над стратегическими вооружениями. В отличие от 1960-х годов, когда основные положения Договора о нераспространении были выработаны в формате двустороннего советско-американского диалога, в начале XXI века официальный Вашингтон выдвигал односторонние инициативы в области нераспространения, к которым Москва в дальнейшем вынуждена была присоединяться – хотя и не без некоторых возражений.

Так, 31 мая 2004 года Россия объявила о своём присоединении к выдвинутой американским президентом за год до того в Кракове «Инициативе по безопасности в борьбе с распространением ОМУ» (ИБОР) (Proliferation Security Initiative), которая предусматривала меры по перехвату, досмотру и обыску транспортных средств, в отношении которых существуют подозрения в том, что на них перевозится ОМУ и компоненты для его производства, а также ограничения на их передвижение. Нужно сказать, что это решение далось России (как, впрочем, и ряду западноевропейских государств) нелегко.

Выступая на пресс-конференции в Вашингтоне в апреле 2004 года, заместитель министра иностранных дел РФ В. П. Трубников следующим образом высказался по поводу данной инициативы: «Мы эту инициативу активно обсуждаем и с американцами, и с другими участниками “ядра” инициативы, потому что она для нас не до конца ясна, не до конца понятна. По идее, конечно, бороться с такими пролиферантами нужно. Но на сегодняшний день не вполне понятно, как это вписывается в рамки международного права. Неясно, и с чьей санкции можно перехватывать суда, на основе какой информации? Кто будет нести юридическую, материальную ответственность за неверное задержание, за финансово-экономические потери владельца судна, товара, страны назначения? Это очень непростые вопросы. И самое главное, что они в рамках этой инициативы пока ещё не проработаны. Как мы будем смотреть на уже существующие режимы экспортного контроля? Мы что, будем выходить за их рамки? Или будем действовать в их рамках? Это заставляет задуматься и инициаторов этой идеи, и тех, кто в ней участвует уже сейчас. То есть идёт, я бы сказал так, конструктивное обсуждение того, как сама инициатива может быть оформлена в поле существующего международного права и его действующих норм»[109].

Видимо, эти вопросы были не до конца сняты, поскольку в заявлении МИД РФ от 1 июня 2004 года говорилось, что деятельность в рамках данной Инициативы не должна создавать препятствия для «законного экономического, научного и технического межгосударственного сотрудничества»[110].

Таким образом, в американо-российском диалоге по проблемам нераспространения инициатива в начале 2000-х годов принадлежала Вашингтону – именно этим, по всей видимости, объясняется то обстоятельство, что Москва всего лишь реагировала на предложения американской стороны в данной сфере. Стремясь положить конец такому положению вещей, Москва выдвинула инициативу о Международной конвенции о борьбе с актами ядерного терроризма, каковая и была принята на 60-й юбилейной сессии Генеральной Ассамблеи ООН в сентябре 2005 года.

Хотя, как уже было сказано, инициатива в вопросе нераспространения принадлежала Соединённым Штатам, двусторонний диалог по данной проблеме является достаточно продуктивным. Высокую оценку и в Вашингтоне, и в Москве получило российско-американское соглашение о противодействии ядерной угрозе от 27 мая 2004 года, в соответствии с которым РФ и США должны были предпринять усилия по возвращению высокообогащённых материалов с иностранных исследовательских ядерных реакторов в Россию и Соединённые Штаты, а также на перевод исследовательских установок с высокообогащённого урана на низкообогащённый. Для реализации этого плана американская сторона должна была выделить 450 млн долл. на возврат этих материалов со 130 реакторов в 40 странах[111]. Впрочем, ещё до подписания этого соглашения в результате российско-американского сотрудничества удалось вывезти высокообогащённый уран советского происхождения из Болгарии, Румынии, Ливии и Сербии.

Президенты РФ и США в ходе их встречи в Братиславе 24 февраля 2005 года приняли решение учредить двустороннюю межведомственную Группу высокого уровня по сотрудничеству по вопросам безопасности в ядерной сфере под председательством руководителя Росатома А. Ю. Румянцева и министра энергетики США С. Бодмена. Перед Группой была поставлена задача координации сотрудничества по усовершенствованию системы безопасности ядерных объектов.

И уже в июле того же года сопредседатели межведомственной рабочей Группы высокого уровня (ГВУ) по сотрудничеству в области безопасности в ядерной сфере руководитель Федерального агентства по атомной энергии А. Ю. Румянцев и министр энергетики США С. Бодмен представили президентам двух стран первый доклад о реализации задач контрольного списка в этой области, одобренного на саммите в Братиславе. В докладе были обозначены приоритеты по репатриации свежего и отработанного высокообогащённого уранового топлива исследовательских реакторов американской и российской конструкции в третьих странах, переоборудованию этих реакторов для использования низкообогащённого урана и разработке других альтернативных типов топлива. Был разработан План совместных действий по модернизации системы безопасности на объектах Росатома и Минобороны России. В дальнейшем были проведены двусторонние семинары по обмену «наилучшей практикой» и по вопросам «культуры безопасности», а также штабные учения по чрезвычайному реагированию на ядерные инциденты[112].

Новым шагом в российско-американском сотрудничестве в деле нераспространения стала Глобальная инициатива по борьбе с актами ядерного терроризма, о которой президенты двух стран объявили в ходе Петербургского саммита «большой восьмёрки» (июль 2006 года). Инициатива была посвящена решению следующих задач: «обеспечению учёта, контроля и физической защиты ядерных материалов и радиоактивных веществ, а также физической безопасности ядерных объектов; обнаружению и пресечению незаконного оборота или