Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

Далее Барклай, вполне в духе Шишкова, сокрушается по поводу утраты Россией национальной самобытности:

Осмелюсь заметить здесь, что вот уже двадцать лет у нас пытаются подавить все национальное, а великая нация, внезапно меняющая нравы и обычаи, быстро придет к упадку, если правительство не остановит этот процесс и не примет мер к ее возрождению. А может ли что-либо лучше помочь этому, чем любовь к своему государю и к своей родине, чувство гордости при мысли о том, что ты русский и душой, и сердцем, а эти чувства можно воспитать лишь в том случае, если этим будет руководить правительство[191].

Чтение царем этой записки военного министра по времени совпало с чтением «Четырех глав о России». Возможно, это обстоятельство подсказало Александру мысль привлечь Местра к составлению пропагандистских официальных документов. «Четыре главы» обычно сравнивают с запиской Карамзина «О древней и новой России в ее политическом и гражданском отношениях». При некотором сходстве идей[192] у них разные тональности: Карамзин резко критиковал политику царя. Местр же не критикует ни Сперанского, ни тем более Александра. Он лишь предлагает альтернативное решение тех проблем, которыми занимался Сперанский. Для мнительного Александра важны были не только политические идеи, но и то, как оценивалась его личная роль в происходящих событиях. Карамзин со свойственной ему прямотой писал о царе как о никуда не годном политике[193]. Сперанский, по признанию самого Александра, считал его «нулем»[194]. И как бы болезненно император ни реагировал на такую критику, откровенная лесть придворных устраивала его еще меньше.

Местру удалось найти нужный тон. Он сразу же поднял Александра в его собственных глазах, поставив наравне с Наполеоном: «Война в Европе стала в наши дни истинной дуэлью двух джентльменов». Но при этом, со свойственной ему парадоксальностью, Местр заметил, что сила Наполеона является его слабостью, в то время как в слабости Александра – его сила. Александр, как человек, безусловно, умный, не переоценивал своих возможностей, особенно военных. После Аустерлица иллюзий на этот счет у него не осталось. Он бы, конечно, не поверил Местру, если бы тот стал превозносить его полководческие дарования. Но он бы и не простил ему, если бы тот сказал о них правду. Местр, вместо того чтобы прямо отговаривать Александра возглавить армию, что могло бы «травмировать» царя, стал говорить о «естественной антипатии между придворными и военными», а также о том, что,

когда государь приедет в лагерь, генералы будут больше заниматься им, чем неприятелем. Они будут спорить о милостях и бояться за собственные персоны (XII, 94).

В 1810 году, сразу же, как началась подготовка к войне, встал вопрос о ее пропагандистском обеспечении. Вопрос этот стоял тем более остро, что России, как тогда казалось, предстояло действовать в условиях дипломатической изоляции. Россия – говорилось в «Записке…» военного министра М. Б. Барклая де Толли царю – «останется в одиночестве сопротивляться приуготовляемому скрытно против нее ополчению, может быть, всех сил твердой земли в Европе». Впрочем, это не мешало планировать опережающее вторжение в Европу русских войск, сосредоточивающихся вдоль западной границы:

Хотя война сия, по цели своей и свойству, представляется в виде оборонительной, но не должно ограничивать ее единственным предметом обороны. Счастливый успех в сопротивлении тогда токмо быть может, когда предназначены и приуготовлены будут все средства действовать и наступательно на места, самые важные для неприятеля, пользуясь обстоятельствами и временем[195].

Под словом «оборонительная» здесь понимается не война на русской территории, а защита национальных интересов России, которые, как казалось Барклаю, лучше будут обеспечены, если русские первыми начнут войну.

Поэтому одновременно с разработкой наступательных планов начинается зондирование общественного мнения на пограничных территориях, доставшихся России в результате польских разделов. Еще в мае 1810 года барон И. И. Дибич, в то время дежурный штаб-офицер в корпусе П. Х. Витгенштейна, был командирован в польские земли для изучения ситуации на месте. Его главными информаторами были иезуиты. 9 мая Дибич из Динабурга доносил Барклаю де Толли о существовании международного заговора иллюминатов с целью уничтожения «всех религий и образования, так называемой умственной религии», а также с целью разрушения «всех существующих государственных составов и престолов, чтоб на развалинах оных основать всеобщую монархию, правление которой зависело бы тогда от влияния тайного сего общества, ласкающегося сим средством утвердить вечный мир»[196].

Членом этого общества является Наполеон, поэтому вся его завоевательная политика направлена на службу иллюминатов. Из этого следует, что

каждая минута мира, даруемая Наполеоном союзникам своим и всему свету, без сомнения проводится в приуготовлениях к нападению и к совершенному разрушению сим их и ожидать можно найти в государстве вкравшихся подосланцев, старающихся распространить правила тайного сословия и наипаче обращающихся к склонным ко всяким мечтам молодым и другим людям, которые охотно входят в намерение их и могут служить средством к достижению цели[197].

Иезуиты, раскрывшие заговор иллюминатов, являются врагами Наполеона и, следовательно, естественными союзниками России. В то же время они пользуются расположением поляков, которые настроены против России, и их влияние можно обратить на пользу России. Поэтому для русского правительства выгодно усиливать позиции иезуитов на присоединенных территориях.

Записку Дибича Барклай де Толли получил 2 июля 1810 года. Хронологически это совпало с работой Местра над письмами Разумовскому. Последние два письма, датированные 26 июня и 18 июля, посвящены Обществу Иисуса. В них прямо говорится, что иезуиты являются «естественными, непримиримыми и неутомимыми врагами» иллюминатов[198]. Вряд ли между запиской Дибича и письмами Местра к Разумовскому следует усматривать причинно-следственные отношения. Однако связь между ними, несомненно, существует. Генерал ордена иезуитов Т. Бжозовский еще в 1806 году просил вывести иезуитские школы в Белоруссии из-под юрисдикции Виленского университета. Тогда этот вопрос не казался актуальным, и царь не отреагировал на эту просьбу. В июне 1810 года Бжозовский направил новое прошение, на этот раз на имя министра просвещения[199], видимо рассчитывая на поддержку Местра. Поддержка, разумеется, была оказана. Местр подробно обосновал необходимость создания в Полоцке иезуитской академии, которая могла бы составить свободную конкуренцию Виленскому университету. Александр I со своей стороны обратился к министру Разумовскому с просьбой «защитить» иезуитов, но при этом, как пишет Местр, «не осмелился решить вопрос» (XII, 74).

* * *

Сам Местр, как уже отмечалось, с большим энтузиазмом воспринял свое назначение на должность составителя правительственных документов и дал согласие еще до того, как поставил в известность об этом своего короля. Перед ним открывалась перспектива не только прямого общения с Александром I,