Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

С самим Сперанским Местр говорил не об иезуитах, а о Канте. Можно полагать, что разговор начал Сперанский – «великий приверженец (partisan) Канта» (IX, 237).

Кант воспринимался Сперанским как мистический философ, продолжающий линию Пифагора и Платона и противостоящий сенсуализму Дидро, Вольтера и Кондильяка[213]. Противопоставлению этих философских систем у Сперанского соответствует противопоставление внутренней и внешней религии. Внешняя религия – это «обезбоженное христианство, покрытое всеми цветами чувственного мира», то есть воспринимаемое органами чувств и прилагаемое к практическим нуждам, «соглашенное с политикою человеческих обществ», а значит – «христианство слабое, уклончивое, самоугодливое»[214]. Внутренняя религия, по Сперанскому, составляет содержание созерцательной жизни, которая противопоставляется не деятельной жизни, а чувственной. Созерцательная жизнь – это стремление вырваться за пределы пяти чувств и увидеть мир в его единстве, примерно так, как его видит Бог, который «чувств не имеет»: «для Него нет ни пространства, ни фигур, ни расстояний; вместо них пред ним есть неделимая точка»[215].

Для Сперанского важна кантовская антитеза ноумена (вещи в себе) и феномена:

Есть познаваемое постоянное (само в себе изменяемое noumenon) и есть движущееся – призрак (phaenomenon). Свойство сего последнего определяется и изменяется не им самим, но свойством познавающего. Человеку не дано знать познаваемого постоянно: ибо человек всегда сам с собою неразлучен и, следовательно, всегда он изменяет собою познаваемое.

В этом, по Сперанскому, заключается отличие системы Канта от систем Фихте и Шеллинга. У Фихте «нет познаваемого ни постоянного, ни движимого. Познаваемое познает токмо самого себя», а у Шеллинга, наоборот,

познаваемое постоянное, неизменяемое есть absolutum и познающее постоянное есть также absolutum; но два absolutum вместе быть не могут, следовательно познающее постоянное есть то же, что и познаваемое постоянное; оно познает токмо самого себя; оно есть и subjectum и objectum. Следственно системы Фихте и Шеллинга сходны в одном и противоположны, l’inverse l’un de l’autre[216]. В одной все есть одно, ничего двойного; одно изменяющееся, ничего постоянного. В другой также все есть одно, ничего двойного, но одно неизменяемое, все постоянное[217].

Иными словами, у Фихте и Шеллинга между познаваемым (объектом) и познающим (субъектом) существуют отношения симметрии. У Канта они асимметричны: неподвижному объекту противопоставляется подвижный субъект, познания которого ограничиваются пятью чувствами. Единственный способ проникнуть в неподвижный мир, noumenon, – мистическое озарение.

Как известно, Кант относил идею Бога к спекуляциям чистого разума, поэтому истинное христианство, в понимании Сперанского, также относится к миру ноуменов, а не феноменов. Поскольку не материя порождает мысль, а, наоборот, мысль порождает материю[218], то мысль существует вне времени и пространства. И то и другое – лишь ее конструкции, или априори, как их называл Кант. Как и немецкий философ, Сперанский не отрицает наличие мира вне человека, но он полагает, что пяти наших чувств недостаточно для его познания. Для этого необходима мысль, представляющая собой чистое созерцание и противостоящая «чувственным понятиям»:

Свойство созерцательного разума состоит в том, чтоб все обнимать одним взором, видеть все в Боге; напротив, свойство чувственного разума состоит в том, чтоб все понимать одно за другим и видеть все в тварях. Итак, дело спасения состоит в том, чтоб чувственный разум превратить в созерцательный, отторгнуть его от множества и привести к единству, то есть от твари обратиться к Богу[219].

Созерцательный разум у Сперанского соответствует практическому разуму у Канта, у которого он отождествляется с волей («Воля и есть не что иное, как практический разум»[220]) и противопоставляется рассудку, у Сперанского – уму:

Иметь склонность, иметь побуждение к исканию всегда высшего и безначального есть ли свойство воли или свойство ума. Кант считает сие свойством воли: воля ничего не желает без причины, без побуждений; побуждения представляются умом, но ищутся волею. Ум не представлял бы побуждений, если бы воля не требовала, не искала быть побуждаемою; она обращает ум на предметы; от нее возбуждается внимание, без коего ум ничего не производит. Внимание есть способность воли, всегда и непрерывно ищущей изменений или состояний[221].

Если у Канта практический разум имеет дело исключительно с понятиями добра и зла, то у Сперанского воля связана с идеей справедливости, на основе которой должны строиться общественные отношения:

Правило союза есть то же, что и Кантово правило: так поступай – то же, что возлюби искреннего твоего яко же сам себя – В Боге все едино: да будут едино яко же и мы. Правило Кантово есть не что иное, как необходимость совместности. Но не правилен его вывод добра и зла – отсюда следует только справедливость и несправедливость, а не добро и зло[222].

Кант считал, что добро и зло имеют непосредственное отношение к воле и определяются «законом разума – делать нечто своим объектом». Они являются характеристиками не человека как такового, а его поступков:

Доброе или злое, следовательно, относятся, собственно, к поступкам, а не к состоянию лица[223].

Сперанский же полагает, что в данном случае речь должна идти не о добре и зле, а о справедливости. Идея «совместности» (общежития) связана у Сперанского с разумом, который позволяет человеку строить мир на справедливых основаниях, определяемых Законом.

Добро и зло у Канта имеют не онтологическую, а феноменологическую природу, а у Сперанского – наоборот. Добро и зло он, видимо, относит к онтологии, а справедливость и законность наделяет феноменологическими свойствами.

Кант интересовал и Местра. Ш.-О. де Сент-Бёв полагал, что Местр специально «учил немецкий, чтобы лучше постичь всего Канта»[224]. Правда, как утверждает сам Местр, немецкого языка оказалось для этого недостаточно: «Мало того, чтобы побудить нас учить немецкий (что и так уже достаточно!), он хотел, чтобы мы еще учили язык Канта».

По его мнению, Кант выражается «как загадочная Пифия» (VI, 10). Как показал Ж.-И. Праншер, Местр знал Канта «из вторых рук»[225] и представлял его как республиканца и безбожника. Впрочем, в данном случае не так важен уровень понимания Местром философии Канта, как его стремление использовать имя и репутацию философа в борьбе со Сперанским. Не случайно наиболее подробно свое отношение к Канту Местр изложил в «Наблюдениях над учебным планом для Невской семинарии профессора Фесслера», составленных 9 марта 1809 года и подписанных Philorusse.

Игнатий Фесслер, человек огромной эрудиции, масон и мистик, имел широкие взгляды на христианство. Образование он получил в Раабском иезуитском коллегиуме, позже перешел из католицизма в протестантство[226]. В 1809 году Сперанский пригласил его в Россию для преподавания в Петербургской