Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

Умеренность характера и принципов создает наибольшее количество врагов и является свойством, которое легче всего не признавать[250].

В другом письме Местр, уже не скрывая своего раздражения Уваровым, писал:

Вы заверяете меня, что вы не протестант, не иезуит, не янсенист, не иллюминат. Не иезуит и не иллюминат – с этим я согласен. Не протестант и не янсенист[251] – прошу прощения, но этого признать не могу[252].

Свой «Проект Азиатской академии» Уваров посвятил будущему тестю А. К. Разумовскому, являвшемуся одним из придворных врагов Сперанского. Вместе с тем сам Уваров был в близких отношениях и со Сперанским, и с Фесслером. Можно предположить, что в период подготовки реформ все трое тесно общались: они состояли в одной масонской ложе «Полярная звезда», основанной Фесслером. Видимо, в этой среде возникли замыслы трактата Сперанского «О религии» и «Исследования об Элевсинских таинствах» Уварова. И, скорее всего, Фесслер консультировал их в области истории религий. Во всяком случае, идейная и тематическая близость трактатов Сперанского и Уварова не составляет сомнений в том, что их авторы были в курсе исследований друг друга.

Брошюра об элевсинских таинствах снискала Уварову европейскую известность как ученому-эллинисту. В этой работе он развивает мысль, высказанную в «Проекте Азиатской академии», о едином первоначальном источнике просвещения, представляющем собой «бесконечное развитие одного и того же принципа»[253]:

Предположение, устанавливающее общий центр, общий фокус просвещения, бесспорно, есть самое основательное из всех предположений о происхождении человеческого образования[254].

Полемизируя с французскими просветителями, «опозорившими прекрасное имя „философов“» тем, что «собрали против Священного писания все софизмы своей жалкой диалектики»[255], Уваров исходит из того, что

естественное состояние человека не могло быть ни диким, ни поврежденным состоянием. Это состояние простое, лучшее, близкое к Божеству. Дикость и поврежденность человеческой природы были уже следствием падения человека, которое одно содержит ключ ко всей его истории. Отсюда – этот обратный ход нравственного мира, противоположный постепенно возрастающей силе человеческого ума; этим также объясняется настоящее положение дел, при котором человеческая мудрость есть только простое созерцание, воспоминание прошедшего, а добродетель – возвращение к Богу[256].

Философия, по мнению Уварова, неразрывна с религией, и «историю философских идей всегда должно соединять с историею религиозных верований, потому что философия, предоставленная самой себе, объясняет только вполовину историю человеческого ума»[257].

Уварова интересует вопрос, как, несмотря на грехопадение и последующий политеизм, человечество смогло снова вернуться к монотеизму, который был открыт первым людям путем непосредственного восприятия. По мнению Уварова, идеи монотеизма никогда не умирали, но с момента грехопадения были уделом лишь избранных и сохранялись в тайне от масс, впадших в политеизм и идолопоклонство. Уваров противопоставляет эзотерическое и экзотерическое знания. Первое было доступно единицам, так называемым эпоптам, то есть тем, кто прошел высшую стадию посвящения в великие мистерии и постиг последнюю тайну мистического учения. Экзотерическое же знание было достоянием любого миста, то есть неофита малых мистерий, исчерпывающихся внешней обрядностью, не выходящей за пределы политеизма:

Разделение мистерий на великие и малые зависело от самого свойства языческой религии. Великие таинства предоставлены были небольшому числу избранных, потому что истины, там открытые, могли бы нанести смертельный удар религиозным верованиям народа; напротив, малые мистерии доступны были всякому человеку[258].

Трактат Уварова был опубликован на французском языке в 1812 году и стал известен в европейских научных кругах. Как показал П. В. Резвых, Уваров «воспринимался как русский участник общеевропейской научной дискуссии, в которую были вовлечены крупнейшие авторитеты – Гете, Шеллинг, братья Шлегели, Германн и др.»[259]. Трактат Сперанского, написанный на русском языке, не был опубликован, но, скорее всего, он также является репликой в этой дискуссии.

Как и Уваров, Сперанский полагает, что колыбелью религии (и всей мировой культуры) является Индия. Из Индии религия была перенесена в Финикию, затем в Египет, а потом уже в Грецию и Рим. Ее сохранением и передачей от поколения к поколению занимались тайные общества, у Уварова – эпопты (созерцатели). Попутно Сперанский развивает теорию тайных обществ и, что характерно, доказывает их благотворность для государства, отмечая, что тайными они являются не для правительства, а для народа. При этом главная сложность заключалась не в сохранении тайны, а в самом понимании природы божества:

Понятие о Боге не в том состоит, чтоб представить его в виде существа всемогущего, различного от всего, что мы видим, чувствуем и осязаем. Оно состоит в том, чтоб заверить человека, что Бог есть все, что мы сами вмещаем в себе Бога, что Бог есть, как говорил святый Павел, с ним же живем, то есть он есть наша жизнь, наше движение, наше истинное бытие[260].

Человек, ограниченный пятью чувствами, не способен воспринимать вечное и непрерывное. Но именно то, что лежит за пределами ощущаемой нами реальности, является настоящей действительностью, а то, что видим, слышим, осязаем и т. д., – всего лишь «призрак и привидение»[261]. Поскольку большинству людей свойственно отождествлять реальность с собственными ощущениями, то для того, чтобы приучить их мыслить в иных категориях, требуется время и постепенность. Преждевременное разглашение мистического способа познания мира привело бы к насмешкам и неуважению не только внутренней, но и внешней религии, что было бы опасно для самого общества. Поэтому были введены степени для людей, ищущих истины. Сперанский выделяет три степени религиозности как в древности, так и в Новейшее время:

1) Внешняя грубая для народа. Она состояла в грубых обрядах и жертвоприношениях; 2) внутренняя, коей символы и образы более имели жизни и знаменований, но коей истинный ключ был потерян; 3) наконец, религия внутреннейшая (у Евреев святая святых) которая сохранила истину во всей ее неприкосновенности. Сия последняя была самая сокровенная и почти неизвестная[262].

Начало христианства Сперанский видит в Александрии, где в I веке встретились иудаизм и платонизм в творчестве Филона Иудея. У Филона Сперанский заимствовал понятие созерцательной жизни и, возможно, термин «архетип», который он использует в трактате «О литургии»[263]. Описывая иудейскую секту терапевтов, Филон отмечает:

Таковы терапевты, которые приветствуют созерцание природы и то, что в ней заключено, и живут одной душой; они – граждане неба и мира, объединенные с отцом и творцом всех сущностей, благодаря своей добродетели, что доставила им любовь [бога], – самый достойный дар за нравственную чистоту, который превосходит всякое (земное) счастье и уподобляется вершине блаженства[264].

Целостное представление о мире передавалось тайными сектами мудрецов от поколения к поколению. Внутри большинства людей ощущение иного мира находится в спящем состоянии и нуждается в пробуждении.