Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

чтобы каждый честный человек, – пишет Местр, – был обязан сохранять свою религию, какой бы она ни была, необходимо, чтобы все религии были либо истинными, либо ложными. Первое может утверждать только безумец, второе – безбожник (VIII, 130).

Поэтому «речь идет и должна идти только о том, как следует поступать человеку, исповедующему какую-либо религию, и в то же время ясно осознающему, что истина находится в другом месте» (VIII, 131).

Далее Местр подробно останавливается на сопоставлении католической и протестантской церквей. Католическая церковь уже восемь веков верит в то, во что она верила всегда, в то время как протестантство, существующее всего два с половиной века, или, как пишет Местр, «со вчерашнего дня», постоянно меняет свои доктрины. «Вероисповедания у вас, – обращается он к протестантке, – сменяют друг друга как листья на дереве». В качестве авторитета в этом вопросе автор называет «одну из лучших книг одного из величайших наших писателей», которая «описывает историю ваших изменений». Речь, скорее всего, идет о знаменитом труде Ж.-Б. Боссюэ «История изменений протестантских церквей» («Histoire des variations des églises protestantes»)[285].

Кроме того, католицизм и протестантство противопоставляются Местром как утверждающая и отрицающая религии:

В начале десятого века в Европе была только одна вера. Рассмотрим эту веру как сумму позитивных догматов: единство Бога, Троица, воплощение, пресуществление; и чтобы внести большую ясность в наши идеи, предположим, что всего имеется пятьдесят позитивных догматов. Греческая церковь, отринув исхождение Святого Духа и верховенство папы, сохранила только сорок восемь пунктов верования, из чего следует, что мы верим во все, во что верит она, в то время как она отрицает два пункта, в которые верим мы. Ваши секты шестнадцатого века пошли дальше и отринули еще множество других догматов. В итоге католическая религия верит во все то, во что верят и секты – это неоспоримо (VIII, 133).

Таким образом, протестантство построено на отрицании. Там, где оно не отрицает, а утверждает, оно неотделимо от католицизма. Поэтому католик, переходящий в протестантство, должен отречься от того, во что он верил раньше, в то время как протестант, переходящий в католицизм, не только не отрицает ничего из прежней веры, но начинает верить в то, что раньше отрицал. Его вера, таким образом, становится полнее.

Приведя в качестве примеров несколько знаменитых личностей, переменивших свою прежнюю веру на католицизм, автор письма предлагает сделать своему адресату достаточно простой вывод:

Католик, который переходит в секту, – человек, несомненно, презренный, в то время как христианин, который из секты переходит в Церковь (если он, разумеется, это делает по убеждению), – человек очень честный, так как он выполняет свой долг (VIII, 136).

Развивая эту мысль Местра, Розавен пишет, что

власть Церкви была оспорена только теми, кого она осудила, и когда в их интересах было от нее избавиться <…> Сам Фотий стряхнул ярмо этой власти, когда эта власть осудила его. Лютер начал распространять свои возмутительные догматы. Увидев себя атакуемым со всех сторон теми, кто горел рвением сохранить веру, пытаясь оправдать то, что он выдвигал, он был готов подчиниться решению папского престола и отказался от всего, что глава церкви нашел предосудительным и достойным осуждения в его сочинении. Но едва приговор был произнесен, он перестал соблюдать меру и восстал против власти Церкви и заявил, что на земле нет никакого судьи для его веры[286].

В «Письме к русской даме» Местр приводит иную систему аргументов. Протестантке не надо было объяснять, чем отличается ее церковь от католической. Речь шла лишь о том, что честный протестант должен понять ложность своей религии и, осознав ее, перейти в католицизм. Пропаганда католицизма среди православных была затруднена, в частности, тем, что различия католического и православного обрядов и догматов не были значительными. Местр понимал, что незначительные на поверхности отличия охватывают на самом деле глубинные национально-ментальные структуры. Переход от православия к католицизму – это не просто выравнивание незначительных догматических разногласий, а смена всего национально-культурного кода. Поэтому «Письму к русской даме» предпослан характерный эпиграф из Псалтыри:

Слыши, дщерь, и смотри, и приклони ухо твое, и забудь народ твой и дом твоего отца (Пс 44: 11).

Местр соглашается с адресатом в том, что

не столь уже важно было до разделения церквей считать, исходит ли Дух Святой от Отца или от Сына, или от Отца через Сына, но бесконечно важно, чтобы ни одно частное лицо не присваивало себе право главы церкви устанавливать догматы, которым оно должно подчиняться, когда это предписывается духовными властями, иначе нет больше единства церкви.

Поэтому, несмотря на очевидную близость догматов, греческая церковь так же далека от католической, как и протестантская. В качестве аргумента Местр проводит параллель:

Если бы астраханский или саратовский губернатор отделились от России и имели бы достаточно сил, чтобы сохранить свою независимость, не имеет значения то, что они сохранили бы русский язык, большинство или даже все законы империи. Они тем не менее не принадлежали бы больше к Российской империи, которая представляет собой политическое единство, подобно тому, как католическая церковь представляет собой единство религиозное (VIII, 141).

Далее Местр развивает параллель католицизма и государственности, видимо полагая, что православному, привыкшему к политическому абсолютизму, легче будет понять необходимость религиозного абсолютизма. Монархизм католической церкви, по Местру, вытекает из самого понятия католицизма, то есть универсальности. Католическая церковь обширна и состоит из многочисленных и разнородных частей. Это как бы само по себе подсказывает идею монархического способа управления ею. Правда, Местр не склонен углублять эту параллель и обращает внимание на принципиальное отличие духовной власти от мирской:

Единственное, но важное отличие, существующее между гражданским и религиозным обществами, заключается в том, что в первом верховная власть (souverain) может ошибаться, ее непогрешимость всего лишь предположение (имеющее тем не менее все свойства реальности), в то время как духовное правительство непогрешимо в буквальном смысле этого слова, потому что Бог мог доверить управление своей Церковью только существам высшего порядка. Если бы он не дал непогрешимость людям, которые ею управляют, он не сделал бы ровным счетом ничего, он сделал бы даже меньше, чем делают люди, чтобы упрочить свои жалкие учреждения (VIII, 145).

Схизма противоречит, по Местру, элементарной логике: не может быть единства там, где происходит разделение, – это очевидно. Весь вопрос в том, кто виноват в схизме и кто от кого отделился? Для Местра этот вопрос не представляет затруднения. По его мнению, говорить, что