Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

поместил в одиннадцатом томе собрания своих сочинений и переводов «Некоторые выписки из сочинений графа Мейстера с примечаниями на оныя»[315]. Речь шла об этимологических рассуждениях Местра, помещенных им в «Санкт-Петербургских вечерах», работа над которыми, начатая еще в России, продолжавшаяся до конца жизни автора, так и осталась незавершенной. Впервые произведение это было опубликовано посмертно в Париже в 1821 году.

В центре этого произведения, написанного в форме бесед между графом (самим Местром), сенатором (Василием Степановичем Томарой, действительным тайным советником, видным дипломатом, пребывающим в отставке с 1809 года) и кавалером (вероятно, графом Ф. Г. де Бре, французом по происхождению, находящимся на баварской службе и в 1809–1812 годах являющимся посланником в России), находится полемика с материалистическим сенсуализмом XVII–XVIII веков. Опровергая французских просветителей, и главным образом их учителя Локка, Местр доказывает врожденность идей и преобладание духовного начала над материальным. Поскольку «вопрос о происхождении идей тождественен вопросу о происхождении речи» (IV, 119), то важнейшим аргументом при его решении является язык.

Согласно теории Локка, идеи возникают из ощущений, а язык возникает из потребности людей обмениваться идеями:

Чувства сперва вводят единичные идеи и заполняют ими еще пустое место (empty cabinet), и, по мере того как разум постепенно осваивается с некоторыми из них, они помещаются в памяти и получают имена[316].

Локк считает, «что при возникновении языков необходимо было иметь идею, прежде чем дать ей имя; так бывает и теперь всякий раз, когда, составляя новую сложную идею и давая ей новое имя, образуют новое слово»[317].

При этом никаких врожденных идей не существует, и язык, порождение человека («Люди способны делать звуки знаками идей»[318]), является несовершенным инструментом для выражения приобретенных в процессе опыта знаний. Язык у Локка имеет конвенциональную природу. Когда «у всех людей был только один язык <…> слово произвольно было сделано знаком такой-то идеи»[319]. Произвольная связь между знаком и идеей, между обозначающим и обозначаемым, приводит к тому, что слова часто используются автономно от выражаемой ими идеи:

Не только дети, но и взрослые, говорят различные слова совершенно как попугаи только потому, что они выучили эти звуки и привыкли к ним[320].

Свою заслугу Локк видит прежде всего в том, что он указал своим современникам на

то, что они могут иногда в своих речах и писаниях употреблять прекрасные и всеми одобряемые слова, но с очень неопределенным, небольшим значением или вовсе без значения и что поэтому у них есть основание быть в этом осмотрительными и не относиться недоброжелательно к исследованию этих слов другими[321].

Отсюда открывается путь к совершенствованию языка и достижению идеала, при котором «только один и тот же знак будет употребляться для одной и той же идеи»[322].

Характеризуя лингвистическую теорию английского философа, У. Эко писал:

Локк ставит своей задачей не предложить новые лексические и синтаксические структуры, но внедрить некий философский здравый смысл, который постоянно контролировал бы естественный язык. Он задумывает не реформу системы языка, но бдительный контроль над процессом коммуникации[323].

«Грубая система Локка», по мнению Местра, была доведена до абсурда Кондильяком, который «ввел ее в моду в стране моды, и порок извлек из нее свои максимы, сумев сделать их доступными даже полному ничтожеству» (IV, 110). Выводя происхождение языка из ощущений, Кондильяк придает случайный характер становлению языковой системы, видя в ней механическое присоединение частей речи друг к другу. С его точки зрения, сначала появились отдельные слова, существительные, «для обозначения отдельных предметов, произносить которые чаще представлялся случай»[324]. В качестве примеров Кондильяк приводит слова дерево, плод, вода, огонь. Потом появились прилагательные и наречия, а затем уже глаголы «для выражения состояния души, когда она действует или подвергается действию»[325]. Любопытно, что образование языка Кондильяк представляет себе по образцу человека, осваивающего иностранный язык. Первобытные люди, по мнению автора, говорили примерно так:

«Плод хотеть Пьер вместо Пьер хочет плод», или, «говоря дерево видеть, давали понять при помощи какого-нибудь жеста о том, кто его видит (сам говорящий или другие – один или многие)»[326].

Когда Кондильяк утверждает, что «знаками следует человеку пользоваться только для выражения идей, которые имеются у него в уме»[327], он, как и Локк, исходит из того, что идеи могут существовать вне языка, а использование языка может обходиться без идей. Как отмечал Ю. М. Лотман,

проблема языка интересовала рационалистов в двух аспектах. Во-первых, в центре внимания оказывался вопрос о языке как средстве передачи идей, что способствовало логическому анализу смысла слов и стремлению «улучшить» язык, освободив его от двусмысленностей и неточностей семантики <…> С этим аспектом был связан второй: двуединство языкового знака представлялось частным случаем проблемы соединения интеллектуального и физического начал, что в конечном итоге приводило к дуализму исходных понятий[328].

Против дуалистической теории языка и идей сенсуалистов была выдвинута моногенетическая теория, идущая от К. де Сен-Мартена к Бональду и Местру. Согласно этой теории, человек не мог выдумать язык, потому что, как утверждает Сен-Мартен, «человек не может ничего изобретать»[329]. Язык внушается ему вместе с набором простых идей и неразрывно связан с ними. По мнению Бональда, речь нужна человеку не только для того, чтобы передавать свои мысли другому, но и для того, чтобы обдумывать их внутри себя:

Человек должен сначала обдумать свою речь (la parole), прежде чем высказать свою мысль. Это значит, прежде чем заговорить, человек уже должен обладать речью. Это очевидное положение исключает любую идею изобретения речи человеком[330].

Местр также считал, что идеи, внушенные человеку Богом, уже изначально имели языковое выражение: «Человек заговорил, потому что с ним заговорили» (IV, 87).

Сен-Мартен полагал, что язык изначально был един, а реальное множество языков является результатом человеческой порчи первоначального божественного языка. Этот единый язык, который Сен-Мартен называет «умственным», сохраняется внутри современного человека, но не имеет средств для своего выражения. Они оказались утраченными после грехопадения, а изначально безусловная природа языка сменилась произвольным образованием множества чувственных языков. Но в этих языках сохранилась неконвенциональная природа праязыка:

Слова, употребляемые в каждом Языке, хотя и произвольно приняты, не суть ли для тех, которым известно условное их значение, верный знак Существ, ими означаемых? Не находим ли во всех нас природной склонности изображать вещи такими знаками, или словами, которые кажутся быть сходственнейшими с оными? И не чувствуем ли внутреннего удовольствия купно и удивления, когда предлагаются нам такие знаки, изображения