Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

с монархистами и подверг резкой критике просветителей. Правда, политические взгляды Лагарпа, как и Вольтера и других французских просветителей, у которых Шишков заимствует идеи для собственных языковых опытов, мало его интересуют. Гораздо важнее для него лагарповское сопоставление французского языка с греческим и латинским. Это «сличение, – пишет Шишков, – покажет нам, к которому из них Славенороссийский наш язык подходит ближе»[348].

Исходя из тезиса о том, что «одно из главных качеств языка, представлять разуму, как можно короче и чище, соответствия, бывающие между словами в составе речи», Лагарп доказывает, что греческий и латинский языки, с их склонениями и свободным синтаксисом, являются более богатыми и выразительными, чем французский язык, лишенный падежей и вынужденный в силу этого придерживаться прямого порядка слов. В качестве аргумента Лагарп ссылается на мнения писателей:

Спросите у стихотворцев, у дееписателей, у краснословов, одно ли для них быть принужденными ставить всегда слова на тех же местах, или переносить их по произволению; и ответ их ясно выведенный покажет нам, что к сему самому правилу, делающему что одна из двух речей для нас невозможна, а для древних естественная, прицепляется с одной стороны множество неудобств, а с другой множество красот.

Полностью соглашаясь с этим положением Лагарпа, Шишков комментирует:

Сие Лагарпово рассуждение весьма справедливо. Если мы хоть мало приучим разум свой и слух к чтению хороших сочинений, если хоть несколько в свойства языка нашего вникнем, то удобно почувствуем рождающуюся от словоизвращения[349] силу и согласие слога, а особливо в сочинениях, требующих некоторого красноречия[350].

Шишков согласен с Лагарпом и в том, что инверсия («словоизвращение») не только обогащает язык, но и в какой-то мере затемняет смысл инверсированной конструкции. Важность содержания и красоты выражающей его речи требуют определенных усилий как от автора, так и от читателя: «Глубокомысленный писатель требует и в читателе глубокомыслия». Для Шишкова трудность постижения языка служит важным критерием его богатства. Сложности славянизированных конструкций он противопоставляет «легкость французского языка». Первая для него ассоциируется с трудом и познаниями, а вторая – с ленью, так как она «весьма соблазнительна для тех, которые не любят много трудиться и размышлять»[351]. Особую неприязнь у Шишкова вызывают не столько бытовые галломаны (хотя достается и им), сколько русские литераторы, портящие русский язык галлицизмами. За призывом карамзинистов «писать, как говорим, и говорить, как пишем» ему мерещатся эгалитарные теории просветителей:

Желание некоторых новых писателей сравнить книжный язык с разговорным, то есть сделать его одинаковым для всякого рода писаний, не похоже ли на желание тех новых мудрецов, которые помышляли все состояния людей сделать равными?[352]

Стремление объединить письменную и разговорную речь в единую языковую норму уже само по себе предполагало разграничение церковнославянского и русского языков, что для Шишкова было неприемлемым не только по лингвистическим причинам. Объединение этих языков в пределах общей языковой традиции неизбежно ставило вопрос об их иерархии. Карамзинисты, разделяя два языка, создавали одну литературную норму для письменной и устной речи. Шишков же, наоборот, объединяя два языка в один, создавал две нормы: одну для письменной, другую для устной речи: «Книжной язык есть тот, которым пишутся книги, а не тот, которым люди друг с другом разговаривают». При этом и сам

книжной язык разделяется на три слога; из которых простой есть тот, которым говорят в хороших обществах; средний есть замысловатее и цветущее оного, высокий громче и величавее[353].

Три слога книжного языка имеют три источника: «1-е, священные или духовные наши книги. 2-е, летописи и все подобные им предания. 3-е народный язык»[354].

Такого рода языковая иерархия важна еще и потому, что она отражает сословную иерархию. Поэтому ее разрушение опасно для социальной стабильности.

Ситуация с языковыми заимствованиями карамзинистов, по мнению Шишкова, усугубляется еще тем, что русские авторы подражают не классическим образцам французской литературы, а новым французским авторам, столь же невежественным в вопросах языка, как и их подражатели. Подтверждение этому Шишков находит в следующих словах Ж. Ф. Лагарпа:

Когда мы дойдем до новой нашей словесности, то удивимся может быть чрезвычайности постыдного невежества, каковым можем укорять в сем случае многих наших писателей, приобретших славу, или еще и по ныне сохраняющих оную.

К этим словам Шишков делает примечание, можно сказать рвущееся из глубины души:

Господин Лагарп! вы это говорите об учителях наших: что ж бы вы сказали об учениках? Шепнуть ли вам на ушко? новая словесность наша есть рабственное и худое подражание той вашей словесности, которую вы здесь так величаете[355].

На первый взгляд может показаться странным, что радетель за чистоту русского языка, много внимания уделяющий вопросам его истории, Шишков охотно заимствует идеи для собственных построений у французских авторов, которые не только не думали о русском языке и не знали его, но даже не были профессиональными лингвистами. В то же время он прошел мимо трудов современных ему выдающихся славистов Й. Добровского и А. Х. Востокова, с которыми был лично знаком и даже сотрудничал как президент Российской академии. Оба они, блестящие знатоки славянских древностей и церковнославянского языка, убедительно доказали отсутствие генетической связи между ним и русским языком. Шишков был в курсе результатов их исследований, но не признавал их и, с упорством, достойным лучшего применения, измышлял все новые доводы для подтверждения своей теории о происхождении русского языка от церковнославянского. Й. Добровский, побеседовавший с Шишковым в 1813 году, объяснял его лингвистическое невежество отсутствием специального гуманитарного образования[356]. Но дело было не только в неспособности или нежелании дилетанта Шишкова понять язык профессиональной науки. Шишков решал в первую очередь идеологические, а не лингвистические задачи. Для него важно было найти некую продуктивную основу для современного ему состояния русского языка, которую можно было бы противопоставить французскому влиянию на русскую культуру. Вместе с тем решалась и еще одна важная задача: отождествление церковнославянского и русского языков позволяло значительно удревнить историю русской культуры и тем самым сконструировать длительную непрерывность национальных традиций.

Пытаясь объяснить, откуда идут «распространившиеся ко вреду словесности толки о мнимой разности Славенского языка с Руским», Шишков, не решая, естественно, этого вопроса, производит важное разделение языка и наречия:

Ежели мы слово язык возьмем в смысле наречия или слога, то конечно можем утверждать сию разность; но таковых разностей мы найдем не одну, многие и во всяком веке или полувеке примечаются некоторые перемены в наречиях. <…> Собственно под именем языка разумеются корни слов и ветви от них произшедшие