Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

class="p1">В отличие от Местра Шишков отнюдь не считал Россию страной, отпавшей от европейской цивилизации, – скорее европейскую цивилизацию он считал отпавшей от единственно правильного славянского пути развития. В этом он предвосхищал славянофильский выворот наизнанку гегелевского учения об исторических и неисторических народах. Критерием здесь для Шишкова, как и во всех его исторических рассуждениях, служил язык. Славянский язык[362] в его представлении, в отличие от европейских языков, сохранил преемственность с первоязыком. Если бы Шишков разделял точку зрения Местра на происхождение языка, то, вероятно, он признал бы, что Бог говорил с Адамом по-славянски. Свою первозданность славянский язык сохранил благодаря исключенности России из бурной европейской истории, в которой, как в котле, переплавились и перемешались все языки, и теперь их этимология встречает серьезные затруднения. И только лишь знание славянского языка позволяет не заблудиться в этом лабиринте. Поэтому идея мирового единства, разделяемая Местром, не могла встретить сочувствия Шишкова не только потому, что основой этого единства служил католицизм, но и потому, что только русский путь развития ему представлялся единственно правильным: не вместе с другими странами, а обособленно от них Россия сможет достигнуть благополучия и внутренней гармонии. Однако политика Александра I, направленная на сотрудничество России с Европой, делала Шишкова пессимистом. И если будущее России ему, как и Местру, виделось в апокалиптических тонах, то природа этих опасений у них была разная. Главная угроза России, по Местру, заключается в том, что быстрый прогресс материальной цивилизации в этой стране не сопровождается прогрессом нравственности. Моральные ценности (а Местр не признает иной морали, кроме католицизма) не могут здесь прижиться, и поэтому очень скоро в России появится «Пугачев с университетским дипломом» (Pougatcheff universitaire) – некая апокалиптическая фигура, в которой соединятся научные знания с огромной разрушительной силой дикого народа. И тогда может произойти революция более разрушительная, чем Французская.

Шишков, так же как и Местр, считал революцию вполне реальной перспективой для современной ему России. Однако она ему представлялась не в виде широкого народного движения, напоминающего пугачевщину, а результатом заговора. Местр, впрочем, тоже не исключал возможности заговора в России, особенно после заключения Тильзитского мира, о чем намекал в своих письмах из Петербурга (XI, 27–47), но этот заговор представлялся ему не революцией, а повторением дворцового переворота 11 марта 1801 года.

Шишкова же преследовала навязчивая идея международного заговора против русского народа. Он считал, что в самой России, среди отеческих нравов никаких оснований для революции нет и быть не может:

Наше благословенное отечество пребывало всегда и пребудет спокойно <…> Не есть ли это признак добродушия и незараженной еще ничем чистоты нравов?[363]

Поэтому «зло сие (революционные идеи. – В. П.), от времен православия неизвестное в благословенном русском царстве <…> пришло к нам из чужих земель».

Занесли его, как считает Шишков, масоны при Екатерине II, а точнее «некто Новиков с товарищами <…> Злонамерение их скоро было открыто и разрушено». Но (здесь Шишков не упускает возможности привлечь своего давнего противника Карамзина) «тогда еще малоизвестный писатель Карамзин» на масонские деньги ездил за границу[364]. Сделав это замечание, Шишков продолжает: «В царствование Александра Первого, чужеземные внушения сии возникли снова и под благовидным именем наук и просвещения усилились и распространились». Имя Карамзина уже не упоминается, но поскольку всем хорошо известно, что именно Карамзин был главным распространителем европейских идей в литературе, то тем самым устанавливается преемственная связь между двумя поколениями «революционеров». На этот раз революция не произошла из-за начавшейся войны 1812 года. Но по ее завершении «революционные» идеи снова проникли в Россию. Теперь их разносчиками стали «английские методисты», которые

заводили в ней под видом распространения христианства библейские общества, долженствовавшие некогда, под видом распространения христианства, поколебать православную ее веру, и внутренними раздорами сокрушить ее могущество[365].

Природное начало национального бытия, по мнению Шишкова, свойственно простому народу – в то время как русская аристократия подвержена гибельному для страны иностранному влиянию. Являясь сторонником сильной государственной власти, сословной иерархии и крепостного права, Шишков считал, что монарх и его окружение должны соответствовать духу национальной культуры.

Местру эта проблема социокультурного диссонанса представлялась в перевернутом виде. Нормой он считал не народную стихию, а европейскую образованность русского правительства. Являясь автором известного афоризма: «Каждый народ имеет то правительство, которое он заслуживает»[366], Местр делал невольное исключение для современной ему России. Он считал, что русские недостойны такого монарха, как Александр I. Подданные в России являются азиатами, о чем свидетельствуют отсутствие дворянства в европейском понимании, мощная армия и тотальная бюрократия. Царствующий над ними европейский монарх для них не годится: он создан для другого народа (или народов). Местра вполне бы устроила идея Священного союза во главе с русским царем при условии признания верховенства папы. Без этого Россия представляется ему страной упущенных возможностей:

Мне хочется по-женски расплакаться, когда я думаю о роли, предоставленной России и упущенной ею. Она могла сравниться и даже превзойти в славе Англию и Испанию. Она могла стать центром и опорой континентальной торговли, всего честного, что существует в Европе; могла бы обогатиться и обессмертить себя. Вместо этого она отрекается от божественной идеи, не оправдывает надежд, приходит в упадок, унижает себя и окружает ярыми врагами (XI, 527).

Шишкову, скорее наоборот, возможности, открывающиеся перед Россией, казались угрозой ее национальной самобытности. Европейский путь развития для своей страны Шишков решительно отвергал, а смысл собственной культурной и политической деятельности он видел в противостоянии западному влиянию. Однако было бы неправильным говорить о диаметральной противоположности двух мыслителей – их позиции были скорее асимметричны. Для Местра вопрос спасения России был неотделим от ее религиозного будущего. Шишков, хотя и не представлял себе Россию иначе как православной страной, все же не в религии как таковой, а в самобытном языке и культуре видел залог ее нормального развития. Шишков никогда не считал католицизм главной угрозой для России, Местр не был противником культурной самобытности этой страны. Как видим, их взгляды сильно расходились, но расходились таким образом, что не предполагали взаимную полемику. Поэтому весь диалог между ними оказался сведенным к незначительным маргиналиям Шишкова на полях всего лишь одной главы из сочинений Местра.

Глава четвертая

«Необходимо любить свое отечество и служить ему»

(Ж. де Местр и адмирал П. В. Чичагов)

Заявленная проблема, исходя из имеющегося корпуса источников, может рассматриваться лишь в одном направлении: как личность и деятельность Чичагова отразилась в текстах Жозефа де Местра? Для постановки же вопроса о восприятии сардинского посланника русским адмиралом не имеется достаточных данных. Скорее можно говорить о полном или почти полном