Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

Связь чувственных и несовершенных языков с первоначальным совершенным языком продолжает сохраняться, и есть надежда «возвратить оный Язык». Эта надежда подкрепляется убеждением Сен-Мартена в том,

что во всяком Племени были люди, которые знали его; что некоторые из них, разлученные веками и самые современники, хотя и в дальнем расстоянии друг от друга, понимали один другого посредством сего всеобщего и негиблющего Языка[332].

Противопоставлению умственного языка и чувственных языков у Сен-Мартена соответствует противопоставление речи (la parole) и языков (les langues) у Местра, по мнению которого

любой язык, как живой организм, рождается через взрыв и дальнейшее развитие; человек никогда не переходил из состояния «афонии» к пользованию речью. Он говорил всегда, и глубокую истину выразили евреи, назвав человека ГОВОРЯЩЕЙ ДУШОЮ (IV, 99).

Местр противопоставляет речь и язык как божественное начало и человеческое творение: «Языки когда-то начались, речь – никогда» (IV, 98–99).

Речь – это то, что услышал и одновременно понял первый человек, поэтому не зрение, как считает Локк, а именно слух, по Местру, является «наиболее поучительным из наших чувств». Подтверждение этому он находит в самом французском языке, в котором слово entendement (разум, понимание) происходит от глагола entendre (слышать). Здесь, по мнению Местра, «изложена вся теория речи» (IV, 119, 344). Представление о врожденном характере идей и их изначально божественном происхождении ставит вопрос об адекватности их передачи средствами языка. Поскольку ложь является злом и, следовательно, «Бог не может быть ее непосредственным творцом» (IV, 29), то Всевышний и не давал человеку в акте творения условных знаков, открывающих возможность для лжи и непонимания. Поэтому «каждое слово есть правда в том смысле, что оно не может быть придумано произвольно» (IV, 101).

Затемнение смысла, непонимание в процессе языкового общения – все это объясняется грехопадением человека. В истории человечества процессы прогресса и деградации сложно переплетаются. Люди, жившие до Потопа, как полагает Местр, «изначально обладали знанием, сильно отличающимся от наших познаний: оно имело более высокие истоки, и это делало его очень опасным» (IV, 74–75).

Знания и науки, в представлении Местра, являются палкой о двух концах. Они несут с собой свободу со всеми ее преимуществами и недостатками. Чем больше знаний, тем сильнее преступления, являющиеся следствием злоупотребления наукой, а следовательно, и грандиознее божественное наказание за них:

Наказания всегда пропорциональны преступлениям, а преступления всегда пропорциональны познаниям преступника, таким образом, Потоп предполагает неслыханные преступления, а эти преступления предполагают познания, бесконечно превосходящие те, которыми мы обладаем (IV, 72).

Из всего этого Местр делает важный вывод: дикарь – это не человек в естественном состоянии, обладающий всеми добродетелями, не затронутыми гибельным воздействием цивилизации, как считал Руссо, а «потомок человека, отпавшего от древа цивилизации в результате какого-нибудь преступления» (IV, 63). Соответственно, языки дикарей – это не исконные языки, а «обломки древних языков, разрушенных, если можно так выразиться, и деградировавших, как и их носители» (IV, 63). Однако, несмотря на великие преступления и страшные наказания за них, нить, связующая Бога и человека, никогда полностью не прерывалась. Этой нитью являлась религия, служившая одновременно и делу цивилизации: «Повсюду, где вы видите алтарь, является цивилизация» (IV, 81). Поэтому «во всех примитивных языках древних народов находим слова, необходимо предполагающие знания, несвойственные этим народам» (IV, 88).

Язык как неконвенциональная система не может быть создан или изменен произвольным образом:

Каждый язык имеет свой дух, и этот дух ЕДИН. Таким образом исключается любая идея составления, произвольного образования и предварительной договоренности (IV, 91).

Под духом языка Местр понимает его словообразовательную структуру. Так, например, духу греческого языка соответствует соединение основ, образующее новые значения, а духу латинского, наоборот, соответствует дробление слов на отдельные части, из которых «путем, я не знаю, какой-то совершенно странной агглютинации» (IV, 91) могут образовываться новые слова. Что касается французского языка, то он, в представлении Местра, превосходит и тот и другой, так как соединяет в себе обе эти словообразовательные возможности.

Увлечение этимологией на протяжении XVIII – начала XIX века приобрело характер эпидемии. При этом авторы решали разные задачи, выходящие далеко за пределы лингвистики. Примеры словообразований, приводимые Местром, и привлекли внимание Шишкова. Оба они исходят из неконвенциональной природы языка. Однако если Местру важно было доказать, что язык был дан человеку уже в завершенном виде, то Шишкова в первую очередь интересовал сам язык, на котором говорили первые люди. Внимательно следя за этимологическими опытами иностранных авторов, Шишков видит их главный недостаток в незнании русского языка, без которого дойти до первоязыка не представляется возможным. Местр, отмечая лексические совпадения у англичан, французов, швейцарцев и русских, допускает, хотя и с определенной долей сомнения, что «сии четыре народа получили их от народа прежде бывшего». На что Шишков замечает:

Сие некоторое сомнение в несомненной истине показывает, что ученые люди, каков был Граф Мейстер, больше по чувствам, почерпнутым от глубоких сведений, нежели по точному испытанию, утверждают, как бы токмо некоторою догадкою то, в чем бы они совершенно могли быть удостоверены, естьли б за основание единства языков взяли исследование корней слов, а особливо Славенский язык мог бы их руководствовать к самовернейшим выводам и заключениям[333].

При этом не все этимологические опыты сардинского посланника он находит удачными. Так, например, он не согласен с объяснением происхождения латинских слов: cadaver (труп) от начальных слогов трех слов: CAro, Data, VERmibus (тело, данное червям), negotior (торговать) от Ne EGO oTIOR (то есть я упражнен, не теряю времени), oratio (речь) от Os и RATIO (уста и разум, то есть разум, говорящий). Эти и другие аналогичные опыты не устраивают Шишкова прежде всего потому, что Местр в них игнорирует первоначальную корневую основу, от которой, подобно ветвям, образуются новые словоформы. Предложенные им словообразовательные модели по сути являются аббревиатурами, а не сложением корней, как этого требует Шишков:

Мы составляем иногда прилагательные имена из двух, или редко трех слов, соединенных вместе, для показания разных качеств существующих в одной и той же вещи, как например светоносный, быстроногий, благосеннолиственный, и проч., и то не разрубаем сих слов, дабы каждое из них, будучи цельное, могло в составленном из них слове быть ясно видимо и разумеемо[334].

И далее:

Главная сила и надобность в словопроизводстве не столько состоит в соображении отрицательных и других частиц с именем или глаголом, к которому они приложены, сколько