Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

Шишков предлагает свои варианты этимологии этих слов с выявлением корневой основы: cadaver от cadere по аналогии с русским: падать – падалина, negotim от otio (к этому «семейству слов» относится otium – досуг, inotiosus – непраздный), oratio от oro, orare. В последнем случае Шишков прозрачно намекает, что латинское oro (говорю) происходит от русского «орать»[336].

Однако принципиальное расхождение Шишкова и Местра заключается не в этом. Местра интересуют главным образом одинаковые слова в разных языках, доказывающие их родство. Шишков же настаивает на необходимости рассматривать не целые слова, а лишь корни:

Сходство некоторого числа одинаковых названий не даст нам того полного понятия о происхождении всех языков от одного первобытного, какое можем получить из исследования корней[337].

Такое расхождение в подходах к сравнительному языкознанию имеет прямое отношение к теории происхождения языка. В отличие от Местра, считавшего это происхождение божественным, Шишков разделял теорию звукоподражания. Под корнями он понимал звуковые комплексы, образуемые устами первобытных людей при передаче мыслей друг другу. Так, например, в фонетическом сочетании гр он «услышал» подражание громовым раскатам, из которого появилось слово гром. Гром гремит сверху, поэтому тот же звуковой комплекс получает семантику высоты, отсюда слово гора. Отсюда же происходит и слово гордость, так как гордый человек «хочет стать некою горою, выше всех возносящеюся». Слова горб и грубость тоже связаны с горою, так как означают неровность, шероховатость, невежливость, неучтивость и т. д. Слово грех тоже происходит от слова гора, так как «под словом горний часто разумеем мы Бога и небеса (горний царь, горние силы). Слово грех означает именно вину пред Творцом»[338].

В вопросах происхождения языка Шишков в первую очередь опирается на языковые теории просветителей и энциклопедистов. В связи с этим для него важен опыт аббата А. Морелле, философа, отсидевшего в свое время срок в Бастилии за критику антипросветительской комедии Ш. Палиссо «Философы». Как член академии Морелле много занимался лексикографией, готовил очередное издание академического словаря, а в годы революции спас архив академии. У Морелле Шишкова интересует в первую очередь противопоставление двух видов этимологии: étimologie par dérivation, то есть «произвождение от ветвей» и étimologie analitique, то есть «словопроизводство раздирательное» (в переводе Шишкова). Первое имеет дело со словообразовательными моделями отдельных языков и поэтому решает лишь частные задачи. Второе же связано с корнями языка, возникающими непосредственно в момент его образования. Придерживаясь звукоподражательной теории происхождения языка, Морелле считает языковую условность результатом утраты первоначальной безусловной связи «между произношением <…> и предметом означаемым»[339]. Сила и красота первоязыка заключается не только в его иконической (безусловной) связи с природой, но и в особом метафоризме, способном передавать мысли и чувства человека. Поскольку «расстояние между чувственным и умственным миром есть неизмеримое», то человек для выражения последнего не изобретал новые корни, так как звукоподражание здесь невозможно, а переносил на них уже существующие. Обогащение языка, таким образом, осуществляется не за счет появления новых слов, а путем наращивания метафоричности. Чем меньше в языке слов, тем выше его иносказательность. Поэтому, как пишет Морелле,

язык дикого человечества, прежде составления гражданских обществ и первых успехов просвещения долженствовал быть весьма иносказателен[340].

И здесь особую роль играют поэты, так как «стихотворству, рожденному во времена близкие к колыбели народов, языки обязаны величайшим богатством, почерпнутым ими из употребления иносказания»[341].

Характерно, что почти все примеры архаизации языка и борьбы с языковым новаторством Шишков находит у французских авторов. Из «Поэтического искусства» Жана Воклена де ла Френе, ученика Ронсара, Шишков приводит стихи, осуждающие «юность смелую, кропающую с ветренностию и легкомыслием новые слова»[342]. Важен для него и авторитет Вольтера и отчасти Ж.-Ж. Руссо[343]. У Вольтера Шишков заимствует мысли о переводе с одного языка на другой: «Горе тем рабственным переводчикам, которые, гоняясь за каждым словом, отъемлют у мысли силу»[344]. Соглашаясь с этой мыслью Вольтера, Шишков считает, что при переводе с одного языка на другой не должен нарушаться сам строй того языка, на который переводят: «Руские слова должны почерпаться из Руского языка, и быть вводимы в употребление чрез растолкование силы и разума оных». Калькирование не допускается:

Руское слово гораздо хуже иностранного, потому что по образу употребления его в том языке, вводит с собою в язык наш чужие речи, приучающие ум и слух наш к их словосочинению, и отвлекающие нас от чувствования красоты природного нам слога[345].

Шишков отстаивает необходимость сохранять мотивированность словообразовательной структуры, отражающей постепенную эволюцию языка. В качестве авторитетного суждения он приводит слова Вольтера:

Все языки, подобно нам, не совершенны. Как в языках, так и в законах, меньше несовершенные и лучшие суть те, в которых меньше самопроизвольного <…> Лучший из языков должен быть тот, который вкупе и изобильнее других, и звучнее, и разнообразнее в оборотах своих, и правильнее в течении своем; тот, в котором больше составных слов, который произношением своим лучше выражает и тихие и быстрые движения души, который походит больше на музыку – выражения музыки зависят от долгих и коротких слогов.

В этой мысли французского философа Шишков видит не только подтверждение своей идеи о превосходстве русского языка над всеми другими («Все сии свойства в превосходной степени имеет Славяно-Российской наш язык»[346]), но и дополнительный аргумент в пользу архаизации языка. Обнаружив у Вольтера пример французского словообразования на латинской основе («Слово vagissement, происходящее от Латинского vagitus, могло бы весьма хорошо выражать вопль младенца в колыбели»), Шишков ничтоже сумняшеся записывает его в свои союзники:

Волтер здесь не токмо согласно с мнением моим говорит, но еще большего требует, чем я: ибо хотя Французский язык и происходит от Латинского, однако же не так близок к оному, как наш Российский к Славенскому, между которыми даже никакого существенного разделения полагать не можно. Итак, когда знаменитый писатель сей, будучи Французом, велит, для обогащения языка своего, почерпать слова из Латинского, довольно уже отдаленного от них языка; то как же будучи Руским не велел бы он нам почерпать слов из ближайшего к нам природного языка нашего Славенского?[347]

Пожалуй, высшим авторитетом в вопросах языка для Шишкова был Жан Франсуа Лагарп. Французский литературный критик, близкий к просветителям, последователь Вольтера, Лагарп радостно приветствовал Французскую революцию и был ее горячим сторонником, пока не отсидел четыре месяца в Люксембургской тюрьме. По выходе оттуда он резко изменил свои убеждения, стал набожным, сблизился