Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

Говоря иными словами, под языком Шишков понимает некую первозданную и неизменяемую сущность, а под наречием – конкретные текстовые (как письменные, так и устные) воплощения языка. Комментируя это положение Шишкова, Ю. М. Лотман и Б. А. Успенский пишут:

В этом разделении языка как эмпирической реальности и как глубинной конструкции и в мысли о том, что именно эта последняя и есть реальность подлинная, нетрудно было бы усмотреть аналогию с некоторыми новейшими лингвистическими концепциями. Вместе с тем естественно провести параллель между этими построениями и социологической концепцией Руссо, например, противопоставлением «воли всех» (реального волеизъявления народа), могущей отражать случайные обстоятельства, «общей воле» – идеальному и безошибочному изъявлению внутренней структуры коллективной воли общества[358].

Противопоставляя язык и наречие как «общее и частное употребление» и отдавая предпочтение первому перед вторым («Язык должен быть основанием наречию, а не наречие языку»), Шишков призывает носителей языка руководствоваться разумом, а не вкусом и ориентироваться в первую очередь на теорию языка, а не на его практическое употребление. Языковая практика не может быть критерием истины: «Слух ко всему приучить можно, но на умствовании о пользе языка основываться должно»[359].

Предпочтение теории практике, дедуктивное выведение истины из изначально имеющегося общего представления гораздо в большей степени роднит Шишкова с французскими просветителями, чем с профессиональными лингвистами, изучающими языковые факты и строящими на их основе концепции. Поэтому просветительские умозрительные теории о происхождении языка, о соотношении древних и новых языков ему понятнее и ближе, чем глубокое проникновение в памятники древнеславянской письменности и грамматический строй славянских языков Добровского и Востокова.

Если Шишков видит главное преимущество русского языка перед другими в его древности, то для Местра превосходство французского языка заключено в его всемирном характере. Причем эта всемирность объясняется не имманентно присущими французскому языку свойствами, а тем, что французский язык, как и нравы в целом, был испорчен просветителями, но «странным образом его влияние, кажется, возрастает вместе с его бесплодием» (IV, 124). В этом Местр, как и во всем, усматривает руку Провидения, ведущего человечество через «мучительное и вполне заслуженное дробление» (IV, 126) к единению в лоне католической церкви. Французскому языку, таким образом, отводится роль универсальной религии, объединяющей в себе все народы. Что касается славянского языка, то Местр готов отдать ему должное, признать его древность и родство с латынью и санскритом (IV, 147), но в целом вывод Местра мало оптимистичен: славянский язык «бесплоден и на нем не появилось ни одной хорошей книги»[360]. Русской же нации в целом Местр отказывает в праве считаться цивилизованной. Русские в его глазах всего «забавные дикари», а Россия – страна «более далекая от цивилизации, чем ирокезы» (XII, 104). И хотя эти слова продиктованы конкретными обстоятельствами, связанными с отставкой Сперанского – точнее, той формой, в которой она была произведена, – Местр явно склонен видеть в этом верное отражение русских нравов вообще. Как же это соотносится с общим отношением Местра к России – в целом весьма положительным?

Местр выделяет три состояния человечества: цивилизация, варварство и дикость. Первое в общем совпадает с границами Римской империи. Отличие дикаря от варвара заключается в том, что «у первого зародыш жизни угас или ослаб, а у второго он был оплодотворен и теперь нуждается только в определенных условиях и времени для своего развития» (IV, 86).

Иными словами, варвар – это человек, находящийся на пути от дикости к цивилизации, то есть вступивший в контакт с цивилизованным миром. Дикарь, как уже отмечалось выше, – потомок человека, совершившего грехопадение и наказанного за него. Если расположить эти состояния в исторической перспективе, то первым будет цивилизация, являющая собой «естественное и исконное состояние человеческого рода», затем дикость, явившаяся следствием греховности цивилизованных людей, затем варварство как постепенный выход из дикого состояния и, наконец, опять цивилизация. Таким образом, цивилизация оказывается начальной и конечной точкой истории.

Говоря о том, что дикари являются потомками согрешивших людей, Местр тем самым ответственность за дикость перекладывает с самих дикарей на их предков: «Человеческие пороки принадлежат в большей степени отцам, чем детям» (IV, 70). Поскольку Россия является духовной наследницей Византии, то ее дикость объясняется отпадением Византии от католической церкви, то есть от цивилизации. Но почему же она при этом более отдалена от цивилизации, чем ирокезы? Цивилизовать дикаря, по мнению Местра, может «только христианство» (IV, 86). Католическое духовенство, посылая своих миссионеров к американским дикарям и постепенно обращая их в христианство, открывает перед ними пути истинной цивилизации.

В России же ситуация осложняется тем, что русские «более всего боятся и ненавидят католичество» и при этом «не испытывают ни страха, ни отвращения к протестантству» (XIII, 265). Русская цивилизация, начатая Петром I, изначально пошла ложным путем. В письме к кавалеру де Росси от 7 (19) декабря 1810 года Местр писал:

Я полагаю, что русская нация единственная, чье образование началось не в храмах <…> Их цивилизация, вместо того, чтобы развиваться последовательно, как наша, сформировалась внезапно в эпоху наиболее сильного помутнения человеческого разума, и в довершение зла Россия, в силу обстоятельств, связалась с нацией, которая была и самым активным рассадником и самой жалкой жертвой этого помутнения. Все язвы Регентства в одночасье покрыли эту несчастную Россию, начавшую именно с того, чем другие заканчивали, – с развращения. У меня нет слов, чтобы описать вам французское влияние в сей стране. Дух Франции буквально оседлал русский дух, как человек седлает лошадь. Единственное средство, которое можно было бы противопоставить этому влиянию, состоит в религиозном чувстве (XI, 520).

Местр и в других письмах неоднократно осуждает галломанию русских дворян, почти не уступая Шишкову в резкости суждений. Однако природа его осуждения иная, чем у Шишкова. Для последнего не столько важно осудить французов, сколько их влияние на русскую культуру. Местр же не является противником европеизации как таковой, более того, именно в создании в России европейской монархии и в распространении в ней католицизма он видит спасение этой страны. Его не устраивает не факт заимствования сам по себе, а предмет заимствования, который он видит в протестантизме и просветительской философии – главном зле XVIII века. Последовательно выступая против всех нововведений как в религии, так и в философии, он отвергал любые сделки с XVIII веком[361]. Шишков, при всей его ненависти к идеям Просвещения, тем не менее вступал с ними в сделку там, где речь шла о вопросах языка. Главное зло он видел в безбожии философии XVIII века, но истоки этого безбожия его, видимо, не очень интересовали, в то время как Местр корень зла усматривал в заблуждениях ума и порожденных ими ложных философских идеях.