Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

Отделение чинов от служебных должностей привело к тому, что знатность и почет стали ассоциироваться в первую очередь с чинами, а не со службой, как задумывал Петр I. Указ Сперанского не был нацелен на возвращение к петровским временам. Образование, сколь ценно бы оно ни было, не может заменить практические навыки и деловые качества, необходимые для той или иной должности. В этом отношении указ не распространялся на порядок назначения на должности, что порождало одно из неудобств, отмеченное М. А. Корфом:

Чиновники 9 класса, не имевшие аттестатов, но опытные и деловые, часто по необходимости стали назначаться на места высшие, а чиновники 8-го и 5-го классов хотя с аттестатами, но без навыка и деловых способностей, занимать подчиненные первым должности[309].

Служба сама по себе переставала быть дворянской прерогативой. Теперь для проникновения в высшее сословие стал необходим образовательный ценз. Указ Сперанского был направлен таким образом на формирование в России интеллектуальной элиты. В связи с этим несколько иной смысл получает предложенная им социальная дифференциация. Сперанский, как известно, выделял три сословия, различающиеся набором политических и гражданских прав: дворянство, люди среднего состояния (купцы, мещане, однодворцы, поселяне) и народ рабочий (крепостные)[310]. Гражданские права получали все сословия, а политические – только дворянство. В перспективе крепостное право должно было так или иначе исчезнуть, и тогда социальная дифференциация получала бинарную структуру, образуемую интеллектуальной элитой, фактически управляющей государством, и управляемой народной массой. Дворянство, как самая образованная часть общества, должно было составить внутреннюю часть нации. Оно выполняло бы ту же роль хранителя божественного знания, которое передавалось из поколения в поколение различными сектами и тайными обществами (эпоптами). Соединение власти и знания позволило бы постепенно распространять принципы созерцательной жизни на все большее количество людей. Это, в свою очередь, привело бы к уменьшению роли государственных законов, которые в идеальном будущем должны были слиться с божественными законами, объединяющими под своим началом индивидуальное, социальное и религиозное бытие.

Преобразовательные проекты Сперанского являются всего лишь этапом на пути к грандиозной социально-религиозной утопии, и в этом смысле его идея правового государства должна рассматриваться не как самоцель, а как средство для достижения гораздо более глобальной цели.

Местр, как и большинство современников Сперанского, не был посвящен в мистическую тайну его реформаторских проектов и, разумеется, не мог увидеть в них замысел религиозно-нравственного преобразования человечества, о котором сам много размышлял. Сардинский посланник видел в русском реформаторе всего лишь приверженца Канта, который вызвал у него ассоциации с религиозным скепсисом и политическим радикализмом. И то и другое было для Местра проявлением сектантского духа, направленного на разрушение мирового порядка. Не пытаясь вникнуть в суть предлагаемых Сперанским преобразований, он считал их угрозой для российской государственности. Сперанский для Местра был олицетворением тех сил, против которых он вел борьбу за будущий религиозный выбор России. По его мнению, деятельность Сперанского и якобы стоящей за ним международной секты вела страну к протестантизму. Свою же задачу Местр видел в том, чтобы остановить это движение и по возможности направить Россию в лоно католической церкви.

Глава третья

«Каждый язык имеет свой дух, и дух этот един»

(Этимологические опыты Ж. де Местра и А. С. Шишкова)

В русском окружении Жозефа де Местра Александр Семенович Шишков не занимал видного места. Они лично были знакомы, но, видимо, не очень интересовали друг друга, во всяком случае при жизни Местра. Есть сведения о двух их личных встречах. Одна произошла в доме графини С. А. Строгановой, жены П. А. Строганова, высокопоставленного сановника из ближайшего окружения царя, на следующий день после первого заседания Беседы любителей русского слова (15 марта 1811 года). Об этом пишет сам Шишков в своих записках:

На другой день, приезжаю я к графине Строгоновой и в первый раз нахожу у ней Крылова, читающего басни свои, посреди окружающих его слушателей и слушательниц. В это время приезжает к ней сардинский посланник, граф Мейстер. После весьма короткого ему приветствия, чтение продолжается по-прежнему. Он, помедлив несколько и видя, что все слушают, и никто им не занимается, оборотился ко мне и сказал по-французски:

«Я вижу нечто новое, никогда небывалое: читают по-русски, язык, которого я не разумею и редко слышу, чтоб в знатных домах на нем говорили! Нечего мне делать здесь. Прощайте». Сказав это, потихоньку вышел и уехал. О, когда бы первое внушение сие могло усилиться и навсегда остаться! но трудно преодолеть долговременный навык, с самых детских лет воспитанием укореняемый![311]

О второй встрече упоминается в воспоминаниях К. С. Сербиновича. Она состоялась на заседании «Беседы» 15 декабря 1811 года, когда Шишков читал свое знаменитое «Рассуждение о любви к Отечеству»:

Сказывали, что при чтении этой речи в публичном собрании «Беседы» сардинский посланник, граф Местр, приехавший, как и многие иные, из любопытства, напрасно старался узнать о подробностях чтения. Восторг был так велик, что никто не обращал внимания на его вопросы: он узнал только, что все русские оживлены самым горячим чувством патриотизма[312].

Из этого свидетельства А. Н. Шебунин сделал вывод об интересе Местра к Шишкову и его последователям:

Не зная русского языка, отрицая всякую русскую культуру, Местр, однако, искал сближения и с этим кругом дворянской оппозиции. Он надеялся найти точки соприкосновения и с шишковистами. Ведь последние были также проникнуты непримиримой враждой к революции и либерализму и ко всяким попыткам расширения социальной базы самодержавия[313].

Действительно, нетрудно обнаружить немало общих черт в мировоззрении Шишкова и Местра. Оба были убежденные консерваторы, оба видели во Французской революции божественную кару за грехи французов, оба отрицательно относились к европеизации России в том виде, в каком она осуществлялась начиная с Петра I, оба, хотя и в разной степени, увлекались этимологией[314]. Типологическое сходство консервативных воззрений Местра и Шишкова, их приверженность европейской реакции и ненависть к философским идеям Просвещения столь же очевидны, как и различие их религиозных взглядов. Между тем и это сходство, и это различие имеют настолько общий характер, что само фокусирование внимания на этих двух мыслителях, выделение именно их на фоне широкого лагеря европейских консерваторов и реакционеров начала XIX века может показаться произвольным. Поэтому гораздо важнее увидеть нюансы, отличающие их друг от друга именно в той сфере, в какой совпадение их взглядов было наиболее очевидным, что позволило бы путем сравнения очертить индивидуальность каждого из них.

В 1827 году, спустя шесть лет после смерти Местра, Шишков