Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

римская церковь отделилась от греческой, – это «в точности то же самое, что говорить, что не Пугачев восстал против Екатерины II, а, напротив, Екатерина II восстала против Пугачева» (VIII, 148).

Другим доказательством того, что греческая церковь отделилась от римской, служит ее терпимость по отношению к протестантству и ненависть к католичеству.

Взаимоотношения церквей – католической, протестантской и православной – были одним из важных пунктов католической пропаганды. И Местр, и особенно Розавен постоянно подчеркивают ненависть православных к католикам и их терпимость к протестантам. Розавен подверг природу этой ненависти специальному анализу. По его наблюдению, все некатолические конфессии дружно ненавидят католическую церковь. Между тем

православный считает, что лютеранин, кальвинист и пр. тоже заблуждаются, и тем не менее он не проявляет ненависти не только к ним, но даже к евреям и магометанам, а довольствуется лишь сожалением об их заблуждении.

Этот факт и доказывает, по мнению Розавена, ложность православия:

Мы никогда не сердимся на человека и не испытываем к нему отвращения, если он только ошибается, но тот, кто сам заблуждается и не хочет этого признавать, ненавидит того, чья вина перед ним заключается только в том, что он прав[287].

Местр и Розавен выступают противниками терпимости в религиозных вопросах. Для Местра «терпимость – всего лишь приличный синоним слова безразличие» (VIII, 152). Соответственно этому Розавен считает, что

нетерпимость есть существенная прерогатива истины. Можно ли упрекать за нетерпимость Ноя, когда он, построив ковчег, который должен был спасти его и его семью, громко объявил, что все те, кто не заключен в ковчег, непременно погибнут в водах Потопа без всякого исключения? Не вправе ли мы также сказать, что те, кто не принадлежит к истинной церкви Иисуса Христа, образом которой является Ноев ковчег, погибнут непременно?[288]

В терпимости русского духовенства Местр и Розавен видят проявление его слабости и ничтожества. Непризнание непогрешимости папы приводит к отсутствию единства в религиозных мнениях, а это, в свою очередь, лишает служителей церкви доверия со стороны прихожан, и следствие всего этого – социальное ничтожество православного духовенства[289]. Развивая эту мысль Местра, Розавен приходит к выводу, что «ничтожество» (avilissement) – отличительная черта именно русского духовенства:

Из истории мы знаем, что во всех религиях, не исключая язычества, духовенство пользовалось большим уважением <…>. В России духовенство пополняется исключительно из самого низшего класса и разделяет с ним его ничтожность. Отсюда вопрос: «Не падает ли презрение, с которым относятся к служителям религии, на самое религию?»[290]

Ничтожество русского духовенства проявляется, по мнению Местра и Розавена, не только в социальной, но и в интеллектуальной сфере. В России духовенство невежественно и в силу этого не может быть наставником в вере для своей паствы, в то время как в католических странах оно составляет наиболее образованный класс общества. Люди знатных фамилий считают за честь посвятить себя служению Богу. Поэтому «во всех католических странах священники – наиболее почитаемые люди, как того требует возвышенность их служения, а духовенство рассматривается как первое сословие в государстве»[291].

Отсутствие единства в конечном итоге приводит к распаду церкви. Поэтому, как пишет Местр, «слова „Восточная Церковь“ или „Греческая Церковь“ не значат ровным счетом ничего» (VIII, 153).

Вслед за Местром Розавен утверждает, что единой восточной церкви вообще не существует. Греческая и русская церкви представляют собой автономные образования:

Одно только единство веры не составляет еще единства Церкви, необходимо еще единство управления, единство главы.

Как и Местр, Розавен поясняет эту мысль через параллель с государственным устройством:

Предположим, два государства приняли одинаковые формы, одинаковые законы, одинаковые обычаи; и тем не менее это два различных государства, так как каждое из них имеет свое правительство и верховную власть, независимую от власти другого государства. Точно так же и с двумя церквями. Глава Греческой Церкви не является главой Русской Церкви. Он не имеет абсолютно никакого права, никакой власти в России[292].

Таким образом, Мадам, – пишет Местр, – чем больше власть папы (plus de Pape), тем больше суверенитета, чем больше суверенитета, тем больше единства, чем больше единства, тем больше авторитета, чем больше авторитета, тем больше веры.

В конце письма Местр еще раз возвращается к мысли о том, что близость православия и католицизма обманчива. В каком-то смысле православные хуже протестантов, ибо последние всего лишь отрицают догматы, в то время как первые их искажают: «Лучше отрицать таинства, чем злоупотреблять ими» (VIII, 154).

Но если протестантство – следствие злой воли, то православие – в основном следствие непросвещенности. Поэтому религиозное просвещение – лучший способ вернуть русских на путь истинной веры. «Вы такая же католичка, – пишет Местр своей русской корреспондентке, – как житель Филадельфии – англичанин» (VIII, 155).

Подобно тому как американцы, перестав быть англичанами, не создали новой нации, так и греки, перестав быть католиками, не создали новой церкви.

По мнению Розавена, «Русская Церковь не принадлежит больше к церкви Иисуса Христа так же, как не принадлежат к ней Англиканская и Лютеранская Церкви»[293].

Русская церковь лишена внутреннего одухотворяющего начала. Она вся исчерпывается внешней обрядовой стороной:

Если человек время от времени посещает церкви, отдает земные поклоны, соблюдает малую часть немногочисленных и строгих постов, если он, наконец, совершает пасхальное причащение <…> если он из стыда не скандалит в общественных местах, то он почитается по-настоящему русским и вполне религиозным человеком. При этом знает ли он религиозные истины или совершенный невежда в этом отношении, верит ли он простодушно в догматы, смысл которых ему непонятен, или проявляет вольномыслие в вопросах веры, или даже имеет антирелигиозные убеждения, – все это никак не уменьшает его религиозности. Тому, кто выполняет лишь внешние обряды, некого бояться, кроме духовника[294].

Католическая церковь в проповедях Местра и Розавена представала в образе гонимой праведницы. В атмосфере почти всеобщего сочувствия со стороны дворянства к французским аристократам, преследуемым революционным правительством, католическая церковь вызывала особое сострадание у людей, все больше разочаровывающихся в рационально-логическом познании мира и все больше задумывающихся о вере. С другой стороны, само католическое духовенство, гордо переносящее обрушившиеся на него беды и возвысившее свой голос против революции и породившей ее философии, актуализировало в сознании современников образы христиан-первомучеников. В то время много говорилось и писалось о христианских миссионерах, несущих свет истинной веры подчас ценой собственных жизней на берега Миссисипи и Ганга. Все это формировало образ католицизма как истинной искупительной веры, способной принести миру спасение и успокоить израненные души.

Вполне возможно, что черновая