Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

это его образ мыслей, касающихся религии, который ни православный, ни католический; второе – это его презрение и даже глубокая ненависть ко всем учреждениям его страны, в которых он видит только глупость, невежество, бандитизм и деспотизм.

Далее Местр сделал важную оговорку:

[Чичагов] в большей степени русский, чем кто бы то ни было, потому что он ненавидит не Россию, но ее пороки и злоупотребления, но это тонкое различие, недоступное большинству, не извиняет, впрочем, горькую критику и ужасные сарказмы, которые он позволяет себе против своей страны.

Местр говорит о расположении Александра I к Чичагову и о том, что это расположение не только не примиряет с Чичаговым общественное мнение, но и вредит самому царю, которому отказывают в праве называться русским, так как «он не любит Россию, а любит тех, кто ее ненавидит». Сам Местр склонен это объяснять тем, что император «более продвинут (plus avancé), чем его нация <…> Если бы он так не возвышался над ней, его, должно быть, больше любили бы»[395].

Местр уверен, что интрига против Чичагова была тщательно спланирована Кутузовым и его окружением, подспудно внушавшим обществу мысль, что именно Чичагов должен поймать Наполеона: «Мнение, подготовленное людьми, которые хорошо знали, что они делают»[396]. Между тем Беннигсен еще до сражения под Красным (3–6 ноября) предупреждал Александра I:

В результате медлительности и слабости, с которыми мы преследуем врага, у адмирала Чичагова не хватит сил остановить врага на Березине[397].

Здесь Местр подошел к самому важному для Чичагова пункту о соотношении сил. Первоначально Чичагов оценил количество людей у Наполеона в 70 тысяч. Эти сведения попали в Англию, где их нашли сильно преувеличенными[398]. Позже Чичагов, опрашивая пленных, узнал, что французов при переправе через Березину было 120 тысяч. Адмирал очень страдал от своей первоначальной ошибки и особенно оттого, что она стала достоянием общественного мнения в Англии. В письме от 25 мая он настоятельно просил Воронцова, «если возможно <…> разъяснить англичанам это заблуждение»[399].

Кутузов, в изложении Местра, сам стал заложником общественного мнения, ожидавшего от Чичагова пленения Наполеона:

Маршал, чувствуя себя абсолютно неспособным нанести смертельный удар Наполеону, умер бы от страха, если бы оказался на Березине, и с его известными представлениями о нравственности, он предпочел бы в тысячу раз скорее выпустить бы Наполеона, чем увидеть его в руках Чичагова. Кутузов ненавидел адмирала как соперника, способного похитить часть его славы, и как морского офицера, обученного сухопутной службе. Словом, он не упустил ничего, чтобы перейти Чичагову дорогу и даже погубить его. Этим объясняется все[400].

Интрига Кутузова, с точки зрения Местра, легла на благоприятную почву и была поддержана «силой предрассудков, порожденных духом партий и национальной гордости. Эта гордость хотела героя, и он был сделан, как ящик или башмак, она хотела жертвы, ответственной за все неудачи, и она также создала ее»[401].

Кутузов за свои действия, по мнению Местра, заслуживал не наград, а суда, и если бы был возможен беспристрастный суд, то Местр не уверен, сохранил ли бы фельдмаршал голову[402]. Местр не ограничивается тем, чтобы представить Чичагова жертвой кутузовских происков. Если бы ситуацию можно было свести к личному конфликту, которого, кстати сказать, не было (внешне отношения Чичагова и Кутузова оставались нормальными), то Чичагов вполне мог быть оправдан царем в глазах общественного мнения. Именно на этом настаивал С. Р. Воронцов. Но Местр хотел показать, что конфликт Чичагова и Кутузова является отражением более глубокого конфликта русского европейца и русской нации в целом, – поэтому Александр I, при всем желании оправдать Чичагова в глазах общественного мнения, не может этого сделать. Здесь Местр снова возвращается к уже отмеченному несоответствию царя и его народа:

Император, происходящий от германского племени, добр и более зрел, чем его народ, и ему это хорошо известно. Если бы он стал в настоящее время противоречить своей нации и громко высказался в поддержку Чичагова, то он подверг бы себя большой опасности[403].

По мнению Местра, в этом заключается одна из особенностей российского деспотизма, который лишь с виду кажется неограниченным:

В мире много говорят о неограниченной власти русского императора, но забывают, что государь менее всего могущественен там, где он может все. Невозможно избавиться от пошлой мании судить о власти государей по тому, что они могут делать, в то время как она должна оцениваться по тому, что они не могут делать. Когда видят султана или царя, приказывающего по собственной прихоти отрубить голову или наказать кнутом человека, то говорят: «О, как он могуществен!» Но надо сказать: «О, как он слаб», так как на следующий день его могут самого задушить. Насилие принимают за силу. Между тем они различаются, как сладкое и пресное. При желании легко доказать кому угодно, что наш государь и его коллеги (collègues) несравненно более самодержавны и независимы, чем российский император, который, несомненно, еще долго, может быть, не сможет воздать должное адмиралу, как бы искренне он ни хотел этого сделать[404].

Превращая Кутузова в символ враждебных Чичагову сил, Местр даже не упрощает, а искажает реальную картину. Совсем по-другому эта ситуация виделась С. Р. Воронцову. К Кутузову Воронцов относился с уважением и не склонен был видеть в нем источник интриг против Чичагова. С его точки зрения, все происки против адмирала были инспирированы канцлером Н. П. Румянцевым, о чем Воронцов прямо писал Чичагову из Лондона:

Источником неприятностей, которые вы испытываете, является коварство Румянцева, убедившего своими письмами Кутузова, что вы своими интригами стремились лишить его чести подписать мир с турками, которых он победил. Маршал Румянцев[405] имел честь заключить мир. Князь Потемкин был также полномочным представителем при заключении мира и уже собирался его подписать, как умер. Неудивительно, что Кутузов был раздражен против вас. Но я убежден, что он не обвинял вас ни письменно, ни устно. Он слишком умен, рассудителен и хитер, чтобы так неловко и непристойно себя компрометировать. Это сделали другие и особенно сами министры, и особенно этот презренный Румянцев, который, недовольный тявканьем против вас, подогревал княгиню Кутузову, и эта баба-сплетница, исполненная тщеславия, кричала громче тех, кто заставлял ее кричать[406].

В этом же письме от 1 августа 1813 года Воронцов советовал Чичагову объясниться с императором в присутствии Кутузова:

Я уверен, что прежде чем покинуть армию, вам следовало бы съездить в Главную квартиру в Калише и попросить аудиенции у императора, настояв на присутствии на ней Кутузова, и после того, как