Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

Я имел возможность близко наблюдать этого государственного, кабинетного и салонного мужа, не имевшего себе равных в аристократическом обществе, где он господствовал. Гениальный интерпретатор прошлого, неустрашимая жертва настоящего, бдительный страж, заброшенный в пучину революции, чтобы созерцать и оповестить о приближении нового мира, который он охватывал своей мыслью, г<осподин> де Местр был, без сомнения, самой значительной личностью нашего времени – я имею в виду двор императора Александра с 1807 по 1820 год[430].

Александр Скарлатович Стурдза был на почти на сорок лет моложе Местра. При всем различии в возрасте, таланте и известности их многое сближает. Оба были чужими в среде петербургского великосветского дворянства, где свела их судьба: Местр – савойский дворянин, Стурдза – потомок молдавских господарей и греческих князей. Оба были дипломатами по профессии: Местр представлял сардинского короля при русском дворе, Стурдза сделал дипломатическую карьеру во время Венского конгресса. И хотя Стурдза уступал Местру в общей эрудиции, он вполне мог составить ему конкуренцию в знании древних и новых языков. Ф. Ф. Вигель, вспоминая Стурдзу, поражался, «как он мог приобрести запас учености, с которым вступил на дипломатическое поприще; в знании языков древних и новейших мог бы он поспорить с Меццофанти»[431].

Православие для Стурдзы, как и католицизм для Местра, было не просто вероисповеданием – оно составляло основу его мировоззрения и одновременно было предметом постоянной рефлексии. В то же время Стурдза учился у Местра логике изложения религиозных догматов, системе аргументов, умению вести полемику и воздействовать на аудиторию. Стурдза через свою старшую сестру Роксандру входил в ближайшее окружение Местра, которого знал с юности, и на всю жизнь сохранил о нем теплые воспоминания:

Это было первое значительное лицо, которое я встретил по выходе из школы и родительского очага. Я все еще вижу перед собой этого благородного старика, идущего с высоко поднятой головой, увенчанной волосами, убеленными природой и капризом моды. Его широкий лоб, его бледное лицо, запечатлевшее черты, столь же поразительные, как и его мысли, столь же значительные, как и страдания его жизни, его голубые глаза, полупогасшие от глубоких и трудных бдений, наконец элегантная завершенность его костюма, вежливость его языка и манер – все это образует в моем сознании некое оригинальное и изысканное сочетание, еще продолжающее и сегодня занимать мое воображение[432].

Благодаря Местру Стурдза рано усвоил принципы и дух католической пропаганды. Однако, оставаясь при этом приверженцем и защитником православия, он использовал приемы Местра для опровержения того, что утверждал его учитель.

В 1815 году, находясь на пике своей дипломатической карьеры, работая над текстом Акта о Священном союзе и пытаясь дать православную интерпретацию этой идеи Александра I, Стурдза написал книгу «Рассуждения об учении и духе православной церкви». Сам факт появления своей книги он объяснял необходимостью противостоять распространению католицизма в России:

Труд, представляемый публике, был внушен причинами столь же неотложными, как и законными. То, что недавно совершалось в Петербурге: попытки некоторых иноверцев, проживающих в России, смущать совесть и возбуждать сомнения верующих в чистоте догматов, исповедуемых Восточной Церковью, колебание умов как следствие столкновения мнений – одним словом, открытая агрессия, направленная против государственной религии, заставила почувствовать необходимость прервать молчание и предпринять меры защиты[433].

Здесь явно имеется в виду Местр[434]. Католицизм предстает в книге Стурдзы как агрессивная и деспотическая сила, утратившая живое начало, питающее христианство. Таким началом, по мнению автора, является любовь, которая, в свою очередь, «есть истинный принцип свободы»[435]. Понятия любви и свободы – ключевые в книге Стурдзы. Это полемично по отношению к Местру и другим католическим мыслителям, делающим ставку на послушание и спасение. Книга Стурдзы направлена не только против католицизма, другой объект ее полемики – философия Просвещения XVIII века. Как и просветители, Стурдза считает, что человек рождается свободным. Но если просветители понимали свободу как свободу следовать врожденному добру, то Стурдза, в соответствии с христианской доктриной грехопадения, считает, что человек,

рожденный свободным, но увлеченный своим высшим разумом ко злу, обольщенный чарами физической природы, страстно желающий пользоваться, прежде чем восхищаться и обладать, прежде чем любить, превращает самого себя в раба[436].

Утратив небесную благодать, человек начинает подчиняться только законам природы. Далее Стурдза вступает в полемику с идеей общественного договора. Согласно просветителям, общественный договор является более высокой стадией человеческой организации, чем естественное состояние. Для Стурдзы появление гражданских законов есть следствие все того же грехопадения:

Закон уголовный родился и стал уздой для смертных и бессмертных, потому что человек был изгнан из первоначального царства[437].

Более отчетливо эта мысль выражена в другой работе Стурдзы – «Мысли о любви к Отечеству»:

Заповеди Божии и законы естества суть действительные, безусловные начала, предшествующие всякому учреждению и договору. Напротив того, законы человеческие возникли вместе с первым нарушением верховной власти, и летописи законодательства во всех веках омрачены густою ночию злодеяний и бедствий, беспрерывно рассекаемою молниями правосудия.

В человеческих законах Стурдза, в соответствии с платонизмом, склонен видеть не столько творение человеческих рук, сколько «слабые отблески лучшего света»[438]. Если просветители считали, что человечество под воздействием предрассудков пошло ложным путем и возвращение на путь истины может быть мгновенным, как прозрение, то Стурдза считает, что все изменения к лучшему «совершаются медленно как в моральной, так и в физической области, и желать быстрых и совместных действий значит желать зла»[439].

Таким образом, в основе общества лежит не договор, а грехопадение и порожденное им зло. Греховная природа человека препятствует нравственному возрождению человечества. Для этого необходимо соединение собственного желания людей с божественной благодатью[440]. Сам процесс возрождения иррационален и исключает любое принуждение. Его орудием являются милость и любовь. Рассматривая христианскую любовь как медиатор между человеком и Богом, Стурдза исходит из идеи религиозного дуализма: религия в ее обрядах и догматах есть внешнее проявление невидимого мира. Боговоплощение является одновременно и сутью, и формой христианства, в котором соединяются видимое и невидимое, земное и небесное, Божественное и человеческое, единственное и множественное и т. д. Поскольку разум человека ограничен вследствие его грехопадения и он может воспринимать только видимый и ощущаемый мир, христианская религия является религией откровения. Но это откровение человек воспринимает неполно и искаженно, он как бы невольно переводит с языка единства на язык множества и тем самым дает земное толкование небесным явлениям. В отличие от всех других религий, судьбы