Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

поводу этого сочинения. Здесь присутствует тот же комплекс суждений: близкие личные отношения, связывающие Местра со Стурдзой, незаурядные способности последнего и вместе с тем его невежество в области католичества, нетерпимый и раздраженный тон и т. д. Но гораздо более акцентирована мысль о связи книги Стурдзы с религиозной политикой русского правительства. Местр представляет книгу как заказную, получившую высочайшее одобрение «в виде банковского билета». Таким образом перебрасывался мост к политике Александра I:

Автор Рассуждений об учении и духе Православной церкви очень далек от малейшего неодобрения со стороны его двора. Мы даже не видим, чтобы его нападки на чужую веру не нравились на его родине. Со своей стороны ни один католический государь не выразил недовольства и не подумал взглянуть на книгу как на оскорбление. Все знают, что всегда было позволено защищать свою веру, даже нападая при этом на чужую, правда, с мерой и в приличном тоне. Я могу смело утверждать, что великодушие государей, управляемых в настоящее время Европой, дает нам абсолютную уверенность, что они не допустили бы такой свободы у себя, если бы считали себя вправе ограничивать ее у других. Одно только предположение возможности такого нарушения наиболее священных законов добропорядочности и великодушия было бы в моих глазах преступлением против их величеств.

Таким образом, оказывается, что русское правительство не препятствует своему подданному, оскорбляющему чужую церковь, и даже одобряет его, а католические правители из деликатности молчат. Но вызов сделан, и Местр готов его принять. Свой богословский спор со Стурдзой он представляет как рыцарский поединок:

Я использую упомянутое сочинение единственно для того, чтобы показать, что великий турнир одобрен властями: ристалище открыто, трубачи дали сигнал и рыцари всех мастей готовы вступить в бой каждый за своего суверена[481].

Это предисловие осталось неопубликованным, и труд, направленный против Стурдзы, вышел без упоминания его имени, точно так же как труд Стурдзы, направленный против Местра, вышел без упоминания имени Местра. По меткому замечанию Р. Триомфа, «Местр, работая над Анти-Стурдзой, фактически опровергал предшествующего ему Анти-Местра»[482]. Хотя Местр и заявляет в предисловии к книге «О папе», что книга посвящена в основном Франции[483], она содержит в себе следы многолетнего пребывания в России. Россия и католицизм – одна из центральных проблем, поднимаемых Местром на страницах его книги. Формулируя основную мысль своего труда – «без римского папы нет истинного христианства», Местр, конечно же, имеет в виду прежде всего Россию, и более конкретно книгу Стурдзы, где доказывается прямо противоположное. Подспудная полемика со Стурдзой помимо узкоконфессиональных вопросов имела более широкий смысл: речь шла о европейском единстве.

Местр, как и Бональд, во главу этого единства ставит католическую Францию. В качестве прецедента он приводит эпоху Карла Великого, которого, как он считает, само Провидение избрало «просвещенным инструментом этого чудесного единства» (II, XXVIII). Представляя католическую церковь как эллипс, Местр помещает в одну точку апостола Петра, а в другую – Карла Великого. Один является символом католицизма, другой – символом Франции, их соединение образует союз Римско-католической церкви и государства, в котором Местр склонен был видеть суть католицизма. Практически идея религиозного единства средневековой Европы проявилась в Крестовых походах. Их цель, по Местру, заключалась в устрашении Азии, уничтожении феодализма, освобождении рабов, распространении знаний и т. д. Во главе этих походов стояла Франция – и, как следствие, «само имя „француз“ произвело на Востоке такое сильное впечатление, что осталось синонимом европейца» (II, XXIX).

Таким образом, идея европейского единства, по Местру, имеет глубокие корни и в конечном итоге восходит к апостолу Петру.

Стурдза мыслил в близких категориях, хотя и давал противоположные оценки. Карл Великий для него ассоциировался не с апостолом Петром, а с Наполеоном. Несмотря на все различия в их отношениях к католической религии, их действия привели к одинаковому результату:

Бонапарт имел неосторожность атаковать это готическое здание с фронта и такими действиями, прямо противоположными действиям Карла Великого, он добивался того же результата, т. е. укрепления суеверий[484].

В Священном союзе, особенно в его православной интерпретации Стурдзой[485], Местр видел угрозу не только для европейского единства, но и для России. Православие и Россия для него не были синонимами; крещение Руси от Византии представлялось ему досадной ошибкой, ответственность за которую возлагал на византийского патриарха Фотия:

Кирилл и Мефодий, славянские апостолы, получили свои полномочия от папы, они даже вернулись в Рим, чтобы дать отчет о своей миссии. Но связь, едва установленная, была оборвана руками Фотия, оставившего по себе зловещую и ненавистную память. Человечество в целом имеет к нему не меньше упреков, чем церковь, перед которой он был столь виновен (II, 425–426).

Здесь Местр имеет в виду Константинопольский собор 867 года, на котором патриарх Фотий добился низложения римского папы Николая I и выступил против учения об исхождении Святого Духа от Отца и от Сына. С этого, по мнению Местра, как и большинства западных богословов, начинается история раскола, спровоцированного греками. В патриаршество Михаила Кирулария (1043–1058) схизма получила лишь формальное закрепление. Обвиняя греков в схизме и уравнивая их тем самым с протестантами, Местр не ограничивается лишь богословскими аргументами. Объективным свидетельством того, что именно греки несут ответственность за раскол, является, по мнению Местра, сам язык, в котором отражается протестантский характер всех отколовшихся от католицизма церквей. Европейскому читателю, по большей части незнакомому с православной церковью, Местр стремится представить сам эпитет «православный» (orthodoxe) как странный и не соответствующий той сути, на выражение которой он претендует:

Когда впервые мы услышим на нашем языке о Православной церкви, мы спросим: Что это за Православная церковь? И каждый христианин Запада сказав: Это, вероятно, моя, позволит себе посмеяться над ошибкой, с которой церковь комплимент в свой адрес принимает за свое название.

Конечно, продолжает Местр, «каждый волен давать себе имя, какое пожелает <…> но очень трудно заставить других называть нас тем или иным именем. Это совсем не так легко, как украшать самих себя, и тем не менее только то имя истинно, которое является признанным» (II, 469).

Опасения Местра понятны. Россия, как сам он пишет, «с каждым днем становится все более европейской страной», а следовательно, ее все больше и больше узнают. И есть опасность, что после появления на европейских языках книги Стурдзы за русской церковью в Европе закрепится именно это название. Поэтому важно познакомить европейского читателя с историей этой церкви и подобрать ей соответствующее наименование. Местр поясняет, почему церковь не может называться Восточной – «на востоке много церквей, но нет церкви восточной» или греческой