Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

Розавен не просто ловит Стурдзу на противоречии: он хочет показать, что на самом деле противоречия как такового здесь нет. Русская церковь действительно национальна со всеми вытекающими отсюда последствиями. Она «не принадлежит ни к Восточной, ни к Западной церкви; она ни греческая, ни латинская; она русская и ничего более»[510].

Главное, что отличает русскую церковь от Восточной, – это то, что

правитель России является самодержцем в церкви так же, как и в государстве <…>. Русское духовенство, поставленное вне государства, не может ему ни в чем перечить. <…> Разве видно что-то подобное в прекрасной Восточной церкви, которая дала Василиев, Хризостомов, Афанасиев и многих других знаменитых учителей, которых мы чтим как своих наставников в вере? Эти великие люди были далеки от того, чтобы признать супрематию императоров в религиозных делах. <…> Они были уверены в том, что, сделавшись христианами, те должны подчиняться церкви, а не присваивать себе право диктовать ей законы[511].

Реформы Петра I произвели очередной раскол в Восточной церкви. Русское духовенство, выведенное с учреждением патриаршества из-под юрисдикции Константинополя, теперь с его отменой оказалось полностью подчиненным государству.

В книге, рассчитанной на европейского читателя, Стурдза, вероятно, для того чтобы не выносить сор из избы, старательно обошел вопрос о Петровских реформах, зато в воспоминаниях уделил ему много внимания. По его мнению, Петр I совершил три значительные ошибки.

Во-первых, он начал цивилизацию России сверху, не заботясь о фундаменте:

Россия раньше увидела Академию наук, чем начальные школы, у нее флоты и дисциплинированные армии появились раньше, чем хотя бы один просвещенный гражданин или хотя бы один судья.

Во-вторых, Петр с презрением относился к «нравам и обычаям народа, часто столь достойным нашего восхищения».

В-третьих, самая гибельная ошибка Петра заключается в подчинении церкви:

Он ослабил церковь, унизив ее служителей. Таким образом, разбив вазу, напрасно надеяться сохранить ценную жидкость, содержащуюся в ней.

Из этих трех ошибок Петра I, по мнению Стурдзы, происходят все беды современной ему России. Среди них многое объясняется положением русской церкви:

Религия, лишенная своей власти, не наложила своей печати протяженности ни на одно учреждение. Духовенство не могло содействовать изменению нравов, распространению идей, так как существовал разрыв между умом и сердцем нации, между старыми чувствами и новыми условиями существования[512].

Местр, который в реформах Петра I также видел проявление антинационального начала, тем не менее с некоторым оптимизмом смотрел на ослабление русской церкви:

Среди фотиевских церквей ни одна не должна нас так интересовать, как русская, которая стала полностью европейской с тех пор, как исключительная супрематия ее августейшего главы счастливо отделила ее навсегда от предместий Константинополя (II, 477).

Таким образом, слабость русской церкви, ее оторванность от собственных же корней вкупе с необразованностью и социальной ущербностью русского духовенства давали надежду католическим миссионерам на присоединение русской церкви к Риму. Книга Стурдзы не вписывалась в их планы. Ее появление, совпавшее (явно не случайно) с гонением на иезуитов в России, практически подводило черту под влиянием католического духовенства на русское общество. Это и явилось основной причиной для выступления Местра и Розавена.

* * *

Вопросы религии и для Стурдзы, и для Местра были связаны с проблемой свободы и – применительно к России – с отменой крепостного права. И у того и у другого крестьянский вопрос подразумевал полемику с просветительскими идеями. Для философа XVIII века, считавшего, что человек рождается свободным, право одних людей владеть другими считалось недопустимым. Это было настолько очевидно, что даже серьезно не обсуждалось. К тому же в Европе давно уже не было крепостного права, и наличие его в России воспринималось как проявление варварства. Таким образом, свобода представлялась естественным состоянием человека, рабство – чудовищным извращением.

Это очевидное для просветительской и либеральной идеологии положение вызвало возражение Местра. Среди множества упреков, которые сардинский посланник адресовал просветителям, было беспочвенное теоретизирование:

Смешная особенность прошедшего века – судить обо всем по абстрактным правилам, пренебрегая опытом. Это тем более смешно, что сам век не переставал вопиюще опровергать всех философов, которые начинали с абстрактных принципов, вместо того чтобы опираться на опыт (II, 337).

В качестве иллюстрации Местр приводит известное высказывание Руссо из «Общественного договора»: «Человек рождается свободным, но повсюду он в оковах»[513].

Комментируя эту фразу, Местр обращается к историческому опыту:

Всегда и повсюду до установления христианства и даже до того момента, как эта Религия в достаточной степени проникла в сердца, рабство считалось необходимой частью правления и политического положения народов, как в республиках, так и в монархиях, и никогда бы ни одному философу не пришло в голову осуждать рабство, и никакой законодатель не стал бы его осуждать ссылками на фундаментальные законы или обстоятельства (II, 338).

Рабство, по Местру, естественным образом вытекает из порочности самой человеческой природы:

Тот, кто достаточно изучал эту жалкую природу, знает, что человек вообще, если его предоставить самому себе, слишком зол, чтобы быть свободным (II, 339; VIII, 282).

Поэтому человечество в дохристианскую эпоху, лишенное божественного покровительства, не могло и даже не стремилось выйти из рабского состояния. Местр не делает различия между духовным и социальным рабством, но из его изложения ясно, что духовное освобождение, которое несет Христос, должно предшествовать социальному:

Религия [христианская] в первую очередь начала беспрестанно трудиться над отменой рабства, в то время как никакая другая религия, никакой законодатель, никакой философ не осмеливались не только что-то предпринимать, но даже и мечтать об этом (II, 341; VIII, 282).

Поскольку речь идет не о социальных реформах, а о преобразовании сознания, то Местр особо подчеркивает, что это долгий и медленный процесс. Уничтожение крепостного права в Европе он датирует 1167 годом, когда «папа Александр III объявил от имени собора, что все христиане должны быть освобождены от рабства».

При этом автор даже ссылается на авторитет не любимого им Вольтера, которого, действительно, трудно упрекнуть в идеализации того времени, но написавшего по этому поводу: «Один этот закон делает честь памяти этого папы, дорогой для всех народов» (VIII, 282).

Стабильное состояние обществ, по мнению Местра, обеспечивается двумя «якорями»: религией и рабством. Уничтожение и того и другого привело к Французской революции. Этот печальный опыт необходимо учитывать в России, прежде чем говорить об отмене там крепостного права. У русских нет прочной и надежной религии, которая могла бы в достаточной мере служить нравственной уздой для злой природы человека. Причины