Жозеф де Местр: диалог с Россией - Вадим Суренович Парсамов

В религиозном единстве раннего европейского Средневековья (до разделения церквей) он видит торжество католической религии. Для Стурдзы, рассуждающего о восточном христианстве, главными являются идеи национальной идентичности и патриотизма, питаемые православием. «Дух патриотизма и терпимости» способствовал тому, что русское духовенство не отделяло себя от народа, страдающего под ярмом татар и поляков:

Действительно, на каждой странице истории тех времен находим множество блестящих доказательств преданности служителей алтаря своей родине; они никогда не переставали быть подчиненными верховной власти и добрыми гражданами. Да и что было бы, если бы, особенно в критические моменты русской истории, такие как Куликовская битва, взятие Казани, восшествие на трон династии Романовых, в эту огромную страну проникли антисоциальные принципы викариата и подчинили ее так же, как Германию, Францию, Испанию и Италию, деспотизму иностранного иерарха[531].

Этот риторический вопрос вызвал ответную реплику Розавена:

Мне кажется, что разгадка самая простая и самая очевидная: с Россией случилось бы почти то же самое, что и с другими странами, а именно: она стала бы намного цивилизованнее. Несмотря на антисоциальность[532] католицизма, науки и искусства там процвели бы, как и в других католических странах. Сегодня она имела бы просвещенное и ревностное духовенство, которое не было бы составлено исключительно из низших слоев общества. Оно не видело бы идола в государственной власти, потому что само старалось бы ее научить и сделать христианской[533].

В полемике о христианской истории Местра и Розавена, с одной стороны, и Стурдзы, с другой, столкнулись два представления об историческом процессе. Католические авторы исходят из идеи единства мировой цивилизации, движение которой осмысляется ими как постепенный процесс освоения католической религией варварского пространства. Стурдза исходит из идеи национальной замкнутости и национального своеобразия христианской веры. Весь путь европейского христианства после разделения церквей представляется ему ошибочным. Изменениям, которым подверглась обрядовая сторона католической веры, он противопоставляет неизменность православного ритуала. Нетрудно заметить, что и то и другое подпитывается просветительским антиисторизмом. В первом случае имеет место вольтерьянская концепция развития европейской цивилизации, во втором – идея порчи исходного блага, восходящая к сочинениям Ж.-Ж. Руссо.

Речь, разумеется, не идет о воспроизведении отмеченных философских систем в целостном или даже сколько бы то ни было последовательном виде. Это скорее бессознательное проявление на глубинном уровне категорий просветительского мышления. Если говорить о содержательной стороне, то Местр и Стурдза, в отличие от просветителей, смотрящих на историю как на собрание людских заблуждений, видели в ней мощное орудие просвещения.

Применительно к системе народного образования близкие идеи высказал С. С. Уваров. Исходя из тезиса «В народном воспитании преподавание истории есть дело Государственное»[534], Уваров особенно выделяет эпоху Средних веков, когда, по его мнению, закладывались основы современной европейской цивилизации:

Доныне так называемые средние века почитаемы были временами варварства и грубости, но и они теперь показываются в другом виде. Преподающий должен, по моему мнению, не иначе изображать их, как временами борьбы и развития, как временами детства и юности Европы[535].

Уваров в духе времени пытается соединить просвещение и религию, правда не столь радикально, как это стремились сделать Местр и Стурдза. Но, подобно им, он отрицает теорию общественного договора, утверждая, как и Стурдза, «что падение человека содержит в себе первое основание гражданской жизни»[536]. Программная речь Уварова перед студентами педагогического института представляет собой любопытный пример диалектики, позволяющей рассматривать исторический процесс не как борьбу добра со злом, а как динамическое единство противоположностей.

Как и Местр, Уваров считает рабство естественным состоянием дохристианских обществ. Правда, эта мысль приобретает у него более обтекаемую форму:

В древнем мире рабы не почитались горестными жертвами строгой судьбы. Древние видели в них особый род людей, природою на вечное рабство осужденный, издавна лишенный не только всех своих прав, но даже всей способности ими когда-либо пользоваться. Ни один философ древности не восстал против сей мысли. Иные проповедовали снисходительность в обхождении с рабами: но ни Платон, ни Сенека не внимали гласу природы и не защищали прав человечества[537].

Освобождение рабов связывается с распространением христианской религии, которая «есть урок морального равенства»[538].

Мысль о правах человека, по мнению Уварова, зарождается у древних германцев, «в полудиких учреждениях и нравах» которых можно разглядеть «следы какого-то высокого политического образования, основанного на незыблемых правах человечества и гражданства»[539]. Из смешения германских учреждений с римскими и галльскими обычаями рождается феодальная система. Уваров показывает отличие так называемого феодального рабства от настоящего, античного рабства. Второе было основано на праве победителя, так как рабами становились военнопленные, а первое связано с собственностью на землю, к которой прикреплены крестьяне. Поэтому феодализм Уваров рассматривает как переходную ступень от варварства к свободе, и, следовательно, эту эпоху нельзя рассматривать только в одном ракурсе. Уничтожение феодальной системы Уваров связывает с Крестовыми походами:

Феодальное рабство стало мало-помалу исчезать от крестовых походов. В сем обороте участвовали религия, дух времени и самые внутренние обстоятельства государств. Гордый Гогенштайфен и последний его подданный делались равным образом рыцарями креста. Вот первый знак ослабления прав властителей![540]

Кроме военного братства, которое сплачивало «рыцарей креста»[541], упразднению феодальных отношений способствовали такие обстоятельства, как продажа вассалами своих поместий, освобождение рабов, с одной стороны, и образование среднего состояния – с другой. При этом Уваров особо подчеркивает, что Крестовые походы лишь способствовали уничтожению рабства, которое представляет собой длительный процесс и в первую очередь обязано христианству: «Освобождение души чрез просвещение должно предшествовать освобождению тела чрез законодательство»[542].

Уваров далек как от просветительского ниспровержения Средних веков, так и от их местрианской идеализации. Что касается России, то здесь, в отличие от Стурдзы, он не акцентирует внимания на конфессиональных различиях христианского Запада и Востока. Между Западом и Востоком существуют не антагонистические, а преемственные отношения. Развитие цивилизации шло от Египта к Греции, от Греции к Риму, от Рима к Западной Европе. Россия, ввиду ее позднего появления на исторической арене, полностью принадлежит европейской истории. Поэтому задача преподавателя истории, по мнению Уварова, состоит в том,

чтобы дать слушателям здравое понятие о происшествиях Русской Истории и о связи ее с историей Европы. Многие писатели показали сию связь начинающеюся с Петра Великого; но легко можно увериться, что многими столетиями ранее Россия имела тесные сношения с Европою[543].

Таким образом, перед нами три пути переосмысления роли Средневековья в европейской истории. Местр видел в Средних веках торжество католической религии и господство римских пап над всеми европейскими народами, и в этом отношении он ставил Средние века